Ellipsis in Russian literature of the 18th–19th centuries: usage and codification

Full Text

0. Введение

Пунктуационная система русского языка отличается неоднородностью и многомерностью. Это «проявляется в том, что знаки препинания распределяются по различным признакам в группы несовпадающего состава, образуют пересекающиеся классы» [1, с. 23]. Т.М. Николаева, в связи с этим, говорит о принципиальной эклектичности современной русской пунктуационной системы, что уже стало общепризнанным фактом [2, с. 26]. Сказанное вполне применимо и к истории русской пунктуации. Принято считать, что в русском языке послепетровского времени отсутствовала единая норма, а узус имел гибридный характер: с одной стороны, ослабевало влияние церковнославянской книжности, с другой стороны, возрастала роль переводной европейской литературы. Гибридный характер пунктуации сохранялся вплоть до конца XVIII в. и проявлялся в том, что формальная кодификация знаков препинания, унаследованная от старой письменной традиции, входила в противоречие с реальной практикой их использования.

Системно значимая дихотомия «норма – узус» отражает синхронное состояние языка, в диахроническом плане ее место занимает противопоставление знаков по степени кодифицированности. К некодифицированным, т.е. незафиксированным в нормативных справочниках, знакам препинания исторически относятся кавычки, тире и многоточие. Их включение в грамматики русского языка происходит в конце XVIII – первой трети XIX в., хотя в литературных источниках некоторые из этих знаков встречаются в первой четверти XVIII в., когда был введен новый гражданский шрифт. М.В. Ломоносов привел в «Российской грамматике» перечень знаков препинания, которые упоминались в ранних источниках, но оставил без внимания кавычки, тире и многоточие. Кодификация последних была произведена позже нормализаторами языка в результате наблюдения за живой речью и литературной деятельностью писателей-современников: нормализация употребления оказалась «не только формально-лингвистической проблемой, но и проблемой культурного выбора» [3, с. 24].

Историко-лингвистическое описание русской пунктуации, в частности тире и многоточия, предпринятое некоторыми отечественными исследователями (см. [4]; [5]), охватывало период с конца XVIII в. по XX в. Принципам представления знаков препинания в русских грамматиках XVI–XVIII вв. была посвящена публикация Т.И. Гаевской [6], в которой затронуты вопросы кодификации, но не функционирования пунктуационных знаков. В последнее десятилетие проведена серьезная исследовательская работа по анализу грамматических справочников доломоносовского периода, однако пунктуация в них не рассматривается (ср. [7]; [8]; [9]). Цель статьи – на примере многоточия и конкурировавших с ним знаков препинания проследить, как складывался пунктуационный узус на протяжении XVIII в. и осуществлялся процесс нормализации в области пунктуации в XIX в.

1. Постановка задачи, материал, подходы

Многоточие входит в группу конечных знаков препинания, включающую также точку, запятую, восклицательный и вопросительный знаки. В отличие от своих «собратьев» по группе, которые были не только описаны, но и теоретически осмыслены уже М.В. Ломоносовым в «Российской грамматике», многоточие приводится в нормативных справочниках значительно позже. Считается, что впервые данный пунктуационный знак был упомянут А.Х. Востоковым в «Русской грамматике», изданной в 1831 г., хотя в практику письма многоточие вошло задолго до фиксации в справочниках. Как отмечал А.Б. Шапиро по поводу использования некодифицированных знаков, «не представляется возможным точно указать, кому принадлежит инициатива их употребления в русской письменности» [10, с. 17]. Перед нами стоит задача троякого рода, а именно, выяснить, в каких функциях выступало многоточие в русских печатных источниках до первого упоминания в грамматиках, существовали ли альтернативные способы графического отображения данных функций и, наконец, какие значения приписывались многоточию в справочниках, опубликованных после выхода «Русской грамматики» А.Х. Востокова.

Материалом послужили публикации двух типов: справочные издания по грамматике и риторике, напечатанные с 1723 г. по конец XIX в.; публицистика и художественная литература XVIII – начала XIX в. (самый ранний источник относится к 1724 г.). Источниковедческий анализ выявил несколько проблемных аспектов, которые необходимо было учитывать при исследовании. Главный из них связан с отсутствием первых редакций документов: мы имеем дело либо с поздними изданиями рукописных копий, либо с противоречивым набором разноплановых произведений. При сравнении первоисточников с последующими перепечатками также было установлено, что исходная пунктуация не всегда сохранялась. В частности, в драматических произведениях М.В. Ломоносова, впервые опубликованных в 1750-е годы, были изменены пунктуационные маркеры для обозначения пауз и обрыва речи. Это прослеживается и в собрании сочинений 1784 г., и в театральных журналах, выходивших с 1786 по 1794 г. Обращение к поздним версиям (в том числе переводным) можно считать обоснованным, если не представляется возможным получить доступ к изначальному тексту или рукописи, отстоящей от первого издания на значительный промежуток времени. Например, «Сатиры» Антиоха Кантемира написаны в 1720–30-е годы, их первая публикация в виде сборника осуществлена только в 1762 г., при этом переводы на другие языки появились существенно раньше: на французский язык их перевели в 1749 г., на немецкий – в 1752 г.

Изложенные обстоятельства подводят нас к необходимости применить контрастивный подход к изучению истории русской пунктуации. Как известно, контрастивный анализ может производиться в двух направлениях: внутриязыковом (интралингвистическом) и межъязыковом (интерлингвистическом). В первом случае сопоставляются знаки препинания одного языка, во втором – одни и те же знаки в различных языках. Применительно к сформулированной выше задаче мы ограничились внутриязыковым контрастивным анализом, включающим следующую процедуру: а) выявляются знаки препинания, с помощью которых на письме отображаются паузы, обрыв и остановка речи; б) производится сопоставление выявленных знаков в текстах одного автора и у различных авторов, а также при необходимости в переводах этих же текстов на другие языки; в) по доступным ранним печатным источникам устанавливается, когда впервые появляется многоточие; г) приводятся трактовки многоточия по грамматическим справочникам.

2. Исследовательская часть

2.1. Некодифицированные знаки препинания в текстах XVIII в.: многоточие vs черточки

Способы графического отображения пауз, обрыва речи или умолчания варьировались в печатных изданиях на протяжении всего XVIII в. К примеру, М.В. Ломоносов в «Риторике» не использует многоточие, но ставит в цитатах две или три звездочки. Сочетание из нескольких черточек¹ или тире применяется, чтобы показать, что цитата приводится не полностью. Хронологически тире (одиночное и множественное) как знак умолчания появляется в русских грамматиках раньше многоточия. Это происходит в конце XVIII в. благодаря стараниям А.А. Барсова, ученика М.В. Ломоносова. А.А. Барсов называет тире «молчанкой», которая прерывает речь полностью или на короткое время «для выражения жесткой страсти», готовит читателя к неожиданному повороту событий [10, с. 21].

Обратимся к попыткам внедрить многоточие и конкурировавшие с ним знаки в печатные издания различной жанровой направленности в послепетровскую эпоху.

1. В 1708 г. в России был введен новый гражданский шрифт, сменивший полуустав допетровской эпохи. Изменения в книгопечатной практике сопровождались орфографической реформой и требовали новых правил по выпуску типографской продукции. В вопросах пунктуации поначалу следовали грамматическим справочникам конца XVII в. и первой четверти XVIII в., в которых приводился набор наиболее употребительных знаков препинания. Так, в напечатанной еще полууставом грамматике Федора Максимова дан следующий перечень: точка, запятая, двоеточие, единитная (знак переноса), вопросная (точка с запятой, сменяется знаком вопроса ближе к середине века), удивительная (восклицательный знак), вместительная (квадратные скобки) и титла (надстрочный знак для сокращения слов, впоследствии был выведен из обращения) [11, с. 93–95]. В отношении кодифицированных знаков полиграфические принципы не менялись на протяжении значительного времени. В такой ситуации регламентация деятельности «справщика гражданской печати» [12, с. 60] укладывалась в рамки контроля за «правильностью» издаваемых книг в соответствии с предписаниями старых грамматик. Ориентиром в разработке новых норм «должен был оказаться европейский опыт устроения литературных языков. Начальные этапы нормализации тесно связаны с деятельностью Академии наук, в частности, с издаваемыми ею “Примечаниями к ведомостям”» [13, с. 158–159]. Сообщения в них переводились с латинского, французского и немецкого языков, а наблюдения за европейскими концепциями кодификации переносились на русский язык.

Способы освоения иностранного опыта могли быть различными, и одним из них, на наш взгляд, являлось следование пунктуационному узусу тех языков, с которых производился перевод. Подражание иноязычным образцам приводило к путанице в употреблении знаков пунктуации. А.П. Сумароков, характеризуя положение с правописанием, писал, что «в препинании многие из французских лучших авторов мешались»² [14, с. 50]. Не стоит игнорировать и произвол типографских работников: наборщики правят тексты, поскольку уверены, что писатели в рукописях ошибаются, «особливо когда несмысленные авторы им сочинения свои отдают в полномочие, не зная, как за правописание и приняться» [Там же, с. 33]. Таким образом, на пунктуационную практику оказывали влияния три фактора: языковая интуиция сочинителя, орфография языка-эталона (если речь шла о переводах) и компетенция лиц, задействованных в издательском процессе.

Одним из запутанных случаев в практике правописания был выбор способа маркировки на письме пропусков и пауз. Многоточие в печатной продукции появляется в первые десятилетия после введения нового гражданского алфавита. Феофан Прокопович в речи в день коронации Екатерины I в мае 1724 г. прерывает выступление на словах: «Что убо вам, о богом венчанная пара, в дар принесем? Кия венцы похвал соплетем? Нет довольной силы ко благодарствию, не имея слов...» [15, с. 111]. Наиболее ранний пример постановки многоточия на месте пропуска, возникшего, по всей видимости, из-за недосмотра составителя текста, удалось обнаружить в «Кратком описании комментариев Академии наук» за 1726 г.: «Есть же в сем граде самая большая высота около …. дюймов Англинских» [16, с. 117]. В «Примечаниях к Ведомостям», напротив, популярным пунктуационным средством стали черточки. Объясняется это обилием латинских цитат, при публикации которых допускались пропуски: а) в начале цитаты: «Равным же образом и Овидии: - - - festisque Palilibus Vrbis» [17, с. 155] и б) внутри цитаты: «Напротив того суть слова Королевского Гишпанского указа примечания достойны: Ad nos perlatum est C. Daronium olim S.R.E. Cadrdinalem - - - longa et prolixa dissertation verbis et rationibus nunquam aequs et modestis - - - - - aggressum non modo in suspicionem adducere» [Там же, с. 253].

В переводной литературе многоточия ставились для обозначения остановки речи, когда собеседники перебивали друг друга. Реплики нередко сопровождались соответствующей ремаркой или оговоркой, как, например, в переводе «Разговоров о множестве миров» Бернара Фонтенеля, выполненном Антиохом Кантемиром в 1730 г.: «По глазам твоим, как мне кажется, вижу я что ты хочешь мне сказать, что понеже вся земля вдруг подвигается .... Подлинно, сказал я, перебив ее речи» [18, с. 28]. Однако чаще всего точками помечались места пропусков при сокращении имен и фамилий персонажей, ср.: «Сие самое случилось Господину де б … Он увидел, что не произвелось в дело его намерение, которого ему не могло быть полезнее, для того что он пренебрег отдать поклон Господину Дюку де …, с которым ему надлежало договариваться о великом чине» [19, с. 107–108]. Альтернативным средством в подобных случаях выступали звездочки, причем они могли соседствовать с многоточиями в одном тексте, как видно по русскому переводу Фонтенеля: «Желание твое есть, Государь мой, иметь обстоятельное описание, каким образом проводил я время в деревне Госпожи Маркизы Г***» [18, с. 1], но: «Давно мы уже с Госпожой Маркизою Д... Г... не говаривали о мирах» [Там же, с. 163].

Пожалуй, самым ярким примером чрезмерного употребления черточек и многоточий можно считать оперу «Милосердие Титово», переведенную с итальянского языка в 1742 г. специально для постановки в день коронации Елизаветы Петровны. Черточки используются здесь как полиграфический прием для заполнения пустот при отбивке текста. Многоточие же выполняет более сложную функцию: оно маркирует места, где реплики обрываются, персонажи волнуются, говорят сбивчиво, колеблются в принятии решения и т.п.:

Вит. Увидишь Титус, узришь, что зделать имею,

Коли к любви привести тебя не умею,

И друзей твоих склоню, против тебя выдут,

Будешь после каяться …..

Пуб. - - - - - - - - Вителлия ты ль тут?

Изволь скоро к Цесарю, он в твоих покоях,

Вит. Цесарь! На что я ему?

Пуб. - - - - - - - - Как не знаешь? В волях

Он своих тебя в жену изволил избрати.

Вит. Шутить надо мною уж Публиус некстати.

Пуб. Какие шутки чаешь! Думать не изволи,

Сам Цесарь к тебе пришел, ведать твоей воли.

Вит. А Сервилия что?

Пуб. - - - - - А ей волил отказати.

Вит. Как! Я ….

Пуб. - - - Так. Изволит тя Цесарь ожидати.

Вит. Пожди, [обози!] … Секстус … о бедной мне тошно,

Секстус!..... ушел, Публиус беги как возможно;

Настиги ево ….. скажи нет ….. скоро сыщи Секста.

[Ах досадно мне зело] … еще ты ни с места:

Пуб. Куды?

Вит. - - К Сексту.

Пуб. - - - - - - Что скажу?

Вит. - - - - - - - - - - Чтобы воротился.

Пуб. Иду, [ах как в радостях имеем мутиться] [20, с. 16]

Эмоциональный накал, по мысли сочинителя, сохраняется и при исполнении некоторых арий, многоточие здесь указывает на душевное состояние персонажа, которому открылись измена и предательство:

Ты неверной, нет защиты,

Измены твои … открыты.

Однако ж, как благодетель

Не зову … что ты предатель.

Ты злодей предать мя тщился,

В дружбе … хитрым платом крылся.

Я скрываюся … от вида

За жалость … твоего стыда [Там же, с. 30].

2. В первой половине XVIII в., как писал Ф. Булгарин, начала расцветать русская авторская литература, и «первым ее цветом были “Сатиры” князя Кантемира, которого по справедливости должно почитать первым из светских российских писателей» [21, с. 6]. В.К. Тредиаковский в связи с отсутствием напечатанных трудов А. Кантемира не без сожаления сообщал: «Стихотворных его сочинений много; а лучшими почитаются Сатиры <...>, из которых первая сочинена в Москве 1729 года; да и поныне еще все они письменные только обносятся» [22, с. 490]. «Сатиры» впервые были напечатаны в России, по всей видимости, не ранее 1762 г. По поводу данной публикации П.А. Ефремов пишет, что «И.С. Барков, которому тогда было поручено печатанье их, переправил многие стихи, а примечания почти все переделал по-своему» [23, с. 5]. Издание же нового сборника, увидевшего свет в 1867 г., если верить П.А. Ефремову, было осуществлено с копии подлинной рукописи, датированной 1755 г. Исследователи творчества А. Кантемира, как правило, ориентируются на одну из указанных версий. Так, З.И. Гершкович приводит цитаты из «Сатир» по публикации 1867 г. [24], В.Ф. Иванова ссылается на тексты в редакции И.С. Баркова [4].

А. Кантемир сдержан в обращении со знаками препинания, но не может не отмечать паузы и обрывы речи. В «Сатире III», написанной в Москве в 1730 г. и посвященной Феофану Прокоповичу, рассказчик в одном месте прерывает свое повествование. В издании И.С. Баркова данный прием графически отображается тремя черточками, в версии П.А. Ефремова стоит многоточие, ср.:

 

Суму у убогих, бороду у чернеца завидит, и в многих случаях - - - да не пора ль, Муза моя, губы прижав, кончить нашу речь? [25, с. 57]. Суму у убогих, Бороду у чернеца завидит, и в многих Случаях … да не пора ль, Муза моя, губы Прижав, кончить нашу речь? [23, с. 74–75].

 

В комментарии А. Кантемир поясняет: «В сем месте Сатирик нарочно пресекает описание завидливого Зоила, чтоб не наскучить Феофану» [25, с. 57], из чего понятно, что автор сознательно использует прием пунктуационной маркировки обрыва. В «Сатире V», озаглавленной «Сатир и Периерг», в первом издании черточками отмечено место остановки речи одного персонажа и начало реплики собеседника, у П.А. Ефремова оно оставлено пустым:

Сатир. <...> Оставь мя пожалуй в покое

Ничего не требую. - - - - -

Периерг. - - - - - Неправо худое,

Не знав меня, обо мне мнение имеешь [25, с. 73].

Обширные комментарии под текстами в обоих изданиях также снабжены черточками в цитатах, если автор приводит их не полностью. Однако здесь наблюдается известная графическая разница: внутри предложения использованы короткие черточки, перед примером при неполном цитировании – несколько длинных черточек, напоминающих тире, которые скорее всего выступали в качестве отточий для заполнения пустот. Разбирая второй пример, В.Ф. Иванова предположила, что короткие черточки в основном тексте употреблены для уравнивания строк, т.е. в той же функции, что и тире в примечаниях [4, с. 242]. Сличение двух версий показало, что изначально в цитате из «Сатира и Периерга» пропуск не был ничем заполнен: в редакции П.А. Ефремова черточки и тире частично сохранены только в комментариях А. Кантемира, в собственных примечаниях издатель проставил многоточие. В переводах на европейские языки не наблюдается строгого соответствия в передаче данных знаков. Так, во французском издании 1749 г. в «Сатире III» поставлено многоточие, в немецком же варианте 1752 г. напечатана комбинация из четырех сдвоенных тире (= = = =). В переводах «Сатиры V» на французский и немецкий языки отсутствуют какие-либо знаки на месте черточек в русском тексте 1762 г. Разночтения имеются и в двух сохранившихся рукописных списках. Так, в сборнике Н.С. Тихонравова, составленном не позднее 1777 г., пропуски в цитатах заполнены черточками [26]; в стихах из собрания Д.В. Пискарева, написанных, как мы предполагаем, скорописью первой половины XVIII в., проставлено многоточие [27]. Если допустить, что тексты в редакции П.А. Ефремова напечатаны с сохранением авторской орфографии и принять во внимание пунктуацию в переводе «Разговоров о множестве миров», выполненном в одно время с сочинением «Сатир», то в качестве гипотетического допущения следовало бы причислить А. Кантемира к тем авторам, которые одними из первых стали использовать многоточие на месте пропусков в русской литературе³.

3. Истинный век русской литературы, по мнению Н.М. Карамзина, начался с Феофана Прокоповича и Антиоха Кантемира, а продолжился эпохой М.В. Ломоносова и А.П. Сумарокова [28, с. 285]. Разумеется, в этот список необходимо включить В.К. Тредиаковского, хотя отношения всех троих мирными никогда не были. Их полемика приводит к «литературной войне», которая не разделяет, а «объединяет полемизирующие стороны, делая их участниками общего культурного процесса: поле битвы оказывается той творческой лабораторией, в которой разрабатывается как теория, так и практика литературы» [29, с. 135].

Добавим, что и русская пунктуация также становится частью большого литературного эксперимента. В.К. Тредиаковский крайне недоволен тем, как со знаками препинания обращаются его современники, в том числе и литераторы: «Нет вреда в излишних препинаниях; но худо было тогда, когда из них ни одного не употребляли. А находится еще и поныне много таких писателей, которые не ставят их в своих сочинениях, или некоторые хотя ставят, но и не везде, и не там, и не такие, какие введены и знающим ведомы» [30, с. 267]. Между тем необходимость каким-то образом заполнять пустоты, паузы, обрыв речи подталкивала самого В.К. Тредиаковского прибегать к способам, не описанным в грамматиках, но известным ему по французским текстам и по опыту двухлетнего пребывания в Сорбонне. В сочинении «Разговор между чужестранным человеком и российским об ортографии» на замечание воображаемого иностранца он отвечает: «Однако в препинаниях строчных здесь с вашими почитай нет никакой разности, а которая и находится самая малая, только ж она и неважная, и в употреблении не долженствует быть чувствительная, для того что сим и другим способом равно получается то, для чего определены строчные препинания» [Там же, с. 92].

Для фиксации остановки или обрыва речи В.К. Тредиаковский регулярно прибегает к многоточию⁴, чтобы компенсировать пунктуационный дефицит родного языка. Причем данный знак сохраняется автором и в переводе латинских цитат, даже если в остальном он вольно обращается с пунктуацией оригинала. В примере ниже сохранено многоточие на месте остановки⁵:

Ut siluae folis pronos mutantur in annos,

Prima cadunt: ita verborum vetus interit aetas,

Et iuuenum ritu florent modo nata vigentque ...

Как лист с дерев в лесах погодно опадает;

Так век старинных слов в языке пропадает:

Слова ж рождены вновь прекрасно в нем цветут,

И молодых людей подобием растут … [Там же, с. 321].

Сочинение В.К. Тредиаковского, как понятно из названия, представляет собой изложение разговора; это означает, что текст должен производить впечатление живой речи, когда в диалоге говорящие замолкают, не оканчивают реплику, перебивают собеседника: «Ах! Стены у нас уши имеют: тотчас взведут, что я подлинно с Коперником равняюсь, чего мне и во сне на ум … но довольно» [30, с. 365]. Подобным образом поступает автор и в драматических произведениях, предпочитая во всех случаях многоточие.

В один год с орфографическим трудом В.К. Тредиаковского появляется «Краткое руководство к красноречию» М.В. Ломоносова, в котором нет ни одного многоточия. Во всех схожих случаях М.В. Ломоносов как бы нарочито ставит две или три звездочки, в приводимых обширных цитатах обозначая ими пропуски, усеченные фразы, а в примерах – паузы и обрыв речи, ср: «То я вас! ** только дай мне волны успокоить» [32, с. 211] или «Жизнь человеческая полна таких примеров. *** Дасть, истинно дасть себя на мучение блаженная жизнь» [Там же, с. 236]. Однако в литературных произведениях многоточие иногда появляется, но конкурирует с черточками⁶. Так, в трагедии «Демофонт», опубликованной в 1752 г., многоточие в конце фразы отмечает паузу, наступившую из-за сильного волнения главной героини:

Филлида. Бежишь от глаз моих? Уж мысли развращенны

Не могут утерпеть моих правдивых слов.

Уже ты к своему отшествию готов,

И долее меня не хочешь удостоить …..

Демофонт. Позволь, любезная, мне сердце успокоить! [34, с. 11]

Далее в тексте в той же функции употреблены исключительно черточки, которые в последующих переизданиях последовательно заменены на многоточие. Данный факт не может не вызывать удивление, поскольку в одном и том же выпуске сборника «Российский феатр, или Полное собрание всех Российских Феатральных сочинений», в котором публиковались драматические произведения почти всех русских писателей второй половины XVIII в., в том числе и М.В. Ломоносова, можно встретить помимо многоточия черточки, одинарное, двойное или тройное тире.

По оценке В.Ф. Ивановой, в русской печати конца 1760-х – начала 1770-х годов, по сравнению с предыдущим десятилетием, черточки и многоточия стали применять еще активнее. За счет такого обилия этих знаков тексты казались более эмоциональными [4, с. 242]. Видимо, такое впечатление могло возникнуть по той причине, что в рассматриваемой В.Ф. Ивановой период в целом увеличилось количество издаваемых драматических произведений, нацеленных на то, чтобы вызвать эмоциональный отклик. Численный рост не в последнюю очередь связан с тем, что в это же время впервые печатаются драмы, созданные еще в 1740-е годы. К примеру, в трагедии А.П. Сумарокова «Хорев», написанной в 1747 г., но напечатанной в 1768 г., Оснельда обращается к возлюбленному со словами, наполненными горечью: «Люблю! - - - доволен ли? Поди из глаз моих» [35, с. 12]. Кий в ответ на слова Сталверха, подозревающего Хорева в предательстве, с недоумением вопрошает: «Хорев? - - - мой брат? - - - мой сын? - - - Хорев меня обманет?» [Там же, с. 19]. В переводе трагедии «Гамлет», выполненном в 1748 г., но известном по поздним версиям, черточки также сопровождают эмоционально нагруженные фрагменты, ср. момент, когда Гамлет стоит с обнаженной шпагой, произносит гневные слова в адрес недоброжелателей и внезапно видит Офелию:

Умрите вы теперь, мучители, умрите!

Пришел ваш лютый час - - - но что вы очи зрите!

Офелию. --- в какой пришла сюды ты час!

Сокрой себя теперь от Гамлетовых глаз! [36, с.34]

В «Притчах» напряженных моментов значительно меньше, поэтому и черточки наблюдаются не так часто, но употребляются в схожих контекстах – при эмоциональных восклицаниях, ср.:

Так кости у меня в земле для вас зарыты,

И самые свежие: лежат они --- ох! ох!

Два раза охнул, и издох [37, с. 28].

Как видно из примеров, в корпусе текстов А.П. Сумарокова многоточие нигде не встречается, а черточки, напротив, обильно представлены во всех жанрах: и в драмах, и в нравоучительных притчах. Конкуренцию черточек с многоточием В.Ф. Иванова объясняет тем, что первые ставились «при таких перерывах речи, когда автор хотел подчеркнуть особую взволнованность своих героев» [4, с. 248]. В пародийном «Разговоре в царстве мертвых Ломоносова с Сумароковым», вышедшем из печати в 1777 г., оба знака чередуются, и тем самым создается впечатление, будто и после смерти два великих творца не могут примириться [38]. В дальнейшем тенденция к конкурентному использованию данных знаков сохранялась, но к началу XIX в. преобладающим оказалось все же многоточие, а черточки уступили место тире⁷.

2.2. Многоточие в XIX в.: «Русская грамматика» А.Х. Востокова, литературный процесс и грамматическая традиция

Первая серьезная попытка ввести многоточие в реестр знаков русской пунктуации принадлежит А.Х. Востокову⁸. Он называет его «знак пресекательный», но тут же оговаривается, добавляя «или многоточие» [41, с. 318], и дает такое определение: «Знак пресекательный ставится, когда речь бывает прервана»; правило иллюстрируется примером: «Мне надлежало идти, но ….. я невольно остановился» [Там же, с. 326]. В определении А.Х. Востокова особого внимания заслуживают следующие обстоятельства.

Во-первых, обозначение «пресекательный» реферирует к риторической традиции, с которой русский читатель познакомился еще в XVIII в., в том числе и по переводным источникам. Так, в греческом труде «Златослов, или Открытие риторской науки» Ф. Скуфоса, изданном в 1681 г. и опубликованном на русском языке в 1779 г., сказано: «Умолчание, кое еще и Пресеканием называется, есть то, когда пробегая в говорении как скоротечная река, язык вдруг умолкает и в течении слова речь и слово пресекает» [42, с. 135]. Годом ранее Амвросий Серебренников охарактеризовал этот риторический прием следующим образом: «Умолчание (aposiopesis) есть нечаянное речей и разума не окончаннаго присечение» [43, с. 149]. В книге «Опыты риторики» И.С. Рижского умолчание трактуется как «пресечение недоконченного смысла по причине весьма сильной страсти» [44, с. 60]. М.В. Ломоносов в «Кратком руководстве к красноречию» не прибегает к эпитету «пресекательный», но все же использует терминологическую пару, когда пишет: «Умолчанием или перерывом называется неоконченный разум в слове, по котором другой начинается» [32, с. 211].

Во-вторых, А.Х. Востоков в своем определении сочетает сразу два из трех возможных принципов русской пунктуации (ср. [45, с. 393]): смысловой (стилистический) – многоточие как маркер обрыва речи – и формальный (графический) – знак, состоящий из нескольких точек. Однако вопрос, как обозначать на письме «пресекание», пока еще не находит окончательного решения. Один из современников А.Х. Востокова, В.В. Одинцов, в «Литературных прибавлениях к “Русскому инвалиду”» за 1833 г. пародирует модную манеру писателей-сентименталистов: «Я удостоверился, что сентиментальный путешественник имеет право в дорожных записках своих ставить без числа знаки восклицательные !!!!!!! вопросительные ?????? черточки чувствительные - - - - - - точки меланхолии …. гипохондрии … мечтательности ….. таинственности …» (цитата по [4, с. 243]). Иными словами, В.В. Одинцов приводит стилистическое объяснение расстановки пунктуационных знаков, попутно указав на количественные и качественные различия: для одних целей используются короткие черточки, для других – разное число точек. В.Н. Топоров отмечает, что излюбленным приемом Н.М. Карамзина, главного представителя русского сентиментализма, было тройное тире, имевшее «оттенок неоконченности, некоторой неопределенности, неуверенности, за которыми может чувствоваться известная смущенность». Близкой семантикой обладают двойное тире и многоточие, точнее, «двоеточие горизонтальное, троеточие и даже четвероточие, как бы фиксирующие возрастающие степени паузы» [46, с. 58–59]. В примере из грамматики А.Х. Востокова предложение разрывается пятью точками, а не привычным для нас троеточием.

Пристрастие к многоточиям вызывало неоднозначные комментарии со стороны литературного сообщества. «Не знаю, с каким намерением г. Полевой после крупного “Я” поставил ряд таинственных точек; но желал бы, чтобы он с нами поделился тем, что “очень понимает” и чего мы понять не можем» – возмущается Д.В. Веневитинов в одной из критических заметок [47, с. 25–39]. А.С. Пушкин в письме к П.А. Вяземскому в октябре 1823 г. пишет по поводу использования знаков препинания в поэме «Кавказский пленник»: «Теперь замечание типографическое: Все понял он... Несколько точек, в роде Шаликова и – à la ligne прощальным взором и пр. Теперь я согласен в том, что это место писано слишком в обрез, да силы нет ни поправить, ни прибавить» [48, с. 72]. Упоминаемый в письме писатель-сентименталист П.И. Шаликов отличался избыточным употреблением тире и многоточий, ср.: «Эраст отчасу более видел в Нине … ангела сердца своего – и в один день, воспользовавшись минутами, когда был с нею без свидетелей, он схватил руку ее, прижимал ее к устам – к сердцу своему…» [49, с. 7].

Начало творчества русских писателей-сентименталистов совпало с периодом, когда тире и многоточие были конкурирующими знаками со схожей семантикой. В грамматике А.Х. Востокова эта конкуренция снималась, «выработка новой нормы осуществлялась прежде всего как устранение немотивированной вариативности», которая досталась в наследство от языка XVIII в. [13, с. 156–157]. Поначалу русские грамматисты все же указывали тире как потенциальную замену многоточия. В «Практическом курсе русского языка» говорилось, что «при неожиданном переходе в речи, заменяя многоточие», может ставиться тире [50, с. 104]. В последующих справочниках уточнялась функциональная нагрузка многоточия, и формулировались в самых общих чертах правила его употребления: «Для показания, что речь прервана, ставится несколько точек, или многоточие» [51, с. 432]; «многоточие обозначает недоконченную мысль, или недоконченный ряд мыслей <...> многоточие, обозначающее продолжительную остановку голоса, ставится для большей силы выражения» [52, с. 128]; «многоточие ставится, когда речь прервана или когда хотели ее прервать, но отдумали <...> когда желаем на письме обозначить паузы, которые делаем при разговоре» [53, с. 104–105]; «многоточие ставится для обозначения перебитой речи кем-нибудь или прерванной, почему бы то ни было, самим говорящим» [54, с. 54]; «многоточием, т.е. тремя и более точками сряду отмечается либо неконченная мысль, либо многозначительное размышление или сильное чувство» [55, с. 115] и т.д.

Развернутая классификация функций многоточия приводится в «Краткой русской грамматике» Н. Лебедева и А. Крестовоздвиженского. Составители считали, что данный знак встречается «в такой речи, которая произносится при особенном возбуждении души говорящего», и перечислили наиболее типичные случаи:

1) Многоточие ставится в том месте, где речь прерывается, и читателю, взамен недосказанного, предоставляется вообразить дальнейшее <...>.

2) Многоточие ставится в том месте, где речь, начатая каким-либо говорящим лицом, с намерением прерывается им же или другим лицом (а иногда явлением). В стилистике такой оборот, когда само лицо говорящее с намерением прерывает свою речь, называется фигурой умолчания <...>.

3) Многоточие ставится между словами такой речи, которая произносится с запинкой, с протяжностью, с сомнением или с трудом <...> [56, с. 123–126].

Составители помещают многоточие в одну группу с восклицательным и вопросительным знаками, считая, что они наиболее часто встречаются «в рассуждениях, речи ораторской и поэтических сочинениях преимущественно лирического и драматического» содержания [Там же, с. 123]. Похожим образом представлено многоточие в «Сборнике правил русского правописания», изданного в 1897 г. Я.Д. Малиссом, который взял за основу «Русское правописание» Я.К. Грота. По мнению Я.Д. Малисса, многоточие ставится после прерванной мысли, когда говорящего кто-либо или что-либо прерывает, после запинок, остановок и т.д. [57, с. 66].

Третий принцип русской пунктуации – интонационный – затрагивался в дореволюционных грамматических справочниках гораздо реже и в весьма усеченном виде. Фактор говорящего учитывался поначалу в контексте передачи на письме эмоционального настроя, сильных чувств, страсти, но об интонации как таковой речь не шла, хотя на связь пунктуации с просодическим строением речи указывали еще в источниках петровского времени, в том числе в официальных документах⁹. Тем не менее, только А.М. Пешковский одним из первых высказал тезис о том, что «знаки препинания отражают не грамматическое, а декламационно-психологическое расчленение речи» [10, с. 58], а применительно к многоточию один из авторов писал, что этот знак «употребляется для указания неоконченности и прерванности речи, что всегда сопровождается особой интонацией голоса» [59, с. 41]. Вопрос о применении данного принципа в формулировках пунктуационных правил остается дискуссионным, хотя «учет интонационного оформления позволяет заметно упростить существующие группы правил» в области пунктуации [60, с. 24].

3. Заключение

1. Критическое рассмотрение пунктуации, которое помогло бы установить оригинальность исследуемого документа, «до сих пор является одним из самых больных вопросов текстологии» [61, с. 221]. В отношении ряда литературных памятников XVIII в. возникает серьезное сомнение в том, что мы имеем дело с пунктуацией сочинителя, а не переписчика или наборщика. Авторский подход к расстановке знаков препинания наталкивался на недопонимание со стороны работников типографий, которые готовили рукопись к печати. В нашем исследовании мы привлекали прижизненные издания либо публикации, хронологически близкие к первоначальной версии, исходя из допущения, что в этом случае авторская орфография и типографская правка не сильно различаются.
2. Знаки препинания на месте пропусков, по всей видимости, начали использоваться в конце 1720-х годов. Одно из ранних свидетельств употребления многоточия в печатном тексте нами обнаружено в речи Феофана Прокоповича, произнесенной в день коронации Екатерины I в 1724 г. В периодике многоточие появляется не позднее 1728 г., в переводах французских авторов, возможно, начиная с 1730 г. Вероятность влияния пунктуационного узуса французского и немецкого языков на русскую пунктуацию в этот период мы оцениваем как очень высокую (ср. [62, с. 130]). Иностранные языки предоставляют арсенал вариантов, «из которого разные узусы (индивидуальные или складывающиеся в традиции) выбирают различные частные, по-разному упорядоченные наборы или конфигурации вариантов» [3, с. 18]. Так, явно по французской модели шло использование многоточия (А. Кантемир, В.К. Тредиаковский), а по немецкой – черточек и тире (М.В. Ломоносов, А.П. Сумароков).
3. К 1740-м годам функциональный потенциал многоточия существенно расширился: оно выступало и в качестве формального средства (для заполнения пропуска в именах или цитатах), и как маркер эмоционально-экспрессивного синтаксиса, с помощью которого на письме обозначались остановка или обрыв речи, паузы и т.п. Его конкурентами в XVIII в. могли выступать черточки и звездочки, ближе к концу века – тире, но функционально ни один из них не перекрывал многоточие.
4. В грамматиках русского языка на протяжении XIX в. происходила дальнейшая дифференциация функций многоточия. К концу века в большинстве справочников указывали три основных случая его употребления: когда речь внезапно прерывается автором повествования, когда персонаж обрывает реплику, либо его перебивает собеседник, и когда речь произносится медленно, с паузами или запинкой.

 

¹ В.Ф. Иванова разделяет два графических знака – тире и т.н. короткие черточки – в русской литературе второй половины XVIII в., поскольку их функции различались [4]. Мы согласны с таким подходом, но используем в нашей работе сокращенное наименование «черточки».

² А.П. Сумароков в том же отрывке фактически говорит об эклектичности русской пунктуационной системы и объясняет это, во-первых, явной зависимостью русской системы пунктуации от иностранного пунктуационного узуса; во-вторых, индивидуальным (авторским) идиостилем, который проявлялся в том числе и в особенностях употребления каждого знака препинания (он полемизирует здесь с М.В. Ломоносовым). И, наконец, он дает свой перечень знаков препинания. Очередность их расположения и описание функций отличаются от того, что приводит М.В. Ломоносов в «Российской грамматике» [14, с. 50].

³ Оговоримся, что при наличии существенных различий в имеющихся редакциях и отсутствии иных источников делать окончательный вывод о пунктуационных предпочтениях А. Кантемира пока преждевременно.

⁴ Т.И. Гаевская также указывает на эту особенность постановки многоточия в «Разговоре» В.К. Тредиаковского [6, с. 32].

⁵ По всей видимости, здесь мы имеем дело с приемом в стихосложении, который сам В.К. Тредиаковский называет «пресечением», т.е. обязательным соблюдением паузы при декламации [31, с. 139].

⁶ Примечательно, что М.В. Ломоносов ставил многоточие в переписке. Вот известный пример из его письма к И.И. Шувалову от 19 января 1761 г., где он использует прием автоцитирования, но приводит цитату не полностью, заполняя пропуск пятью точками (при перепечатках заменены на троеточие): «Только дружиться и обходиться с ним никоим образом не могу, испытав чрез многие случаи, и знаю, каково в крапиву.....» [33, с. 39].

⁷ По мнению В.Ф. Ивановой, тире «как собственно русский знак препинания возникло из коротеньких черточек. Основанием для такого суждения могут служить <...> явные следы чисто типографского соединения нескольких коротеньких черточек в одно тире» [4, с. 253].

⁸ Слово «многоточие» встречается и в литературных источниках первой трети XIX в. В частности, А.А. Бестужев, вспоминая свою встречу с А.С. Грибоедовым в 1824 г., пишет: «Знаки восклицания в преувеличенных письмах о нем не убеждали меня более, чем двоеточия и многоточия, словом, я хотел иметь свое мнение» [39, с. 134]. В повести «Лейтенант Белозор» (1830) так описывается смятение персонажа: «Изумленный таким явлением, Виктор снял со свечи, протер отяжелевшие глаза, – не тут-то было! – дети азбуки не унимались: строчки бегали вкось и вдоль и словно дрались между собою, запятые и многоточия (вещь необходимая в любовном письме, как дробь в охотничьем заряде) летели со стороны на сторону» [40, с. 321].

⁹ В мае 1722 г. вышел указ императора Петра I «О учении церковнопричетнических детей в архиерейских, а не арифметических школах», в котором среди прочего было сказано, что при архиерейском доме должно «определить умных и честных учителей, которые в книжном чтении были б остры и разумны, и правоглаголение добре произносить, и ударение просодии и препинание строчное беспогрешно соблюдать знали, и других научить были довольны» [58, с. 172]. В следующем году Федор Максимов, исполняя царскую волю, напечатал «Грамматику», в которой повторил сказанное в петровском указе, упомянув в предисловии слова «просодия» и «препинание» в том же порядке: «Предсудися же паче быти сия просодия, яже учит глас управляти, и во чтении препинание честно хранити» [11, с. 5].

About the authors

V. I. Karpov

Institute of Linguistics of the Russian Academy of Sciences

Author for correspondence.
Email: wi.karpow@gmail.com

Cand. Sci. (Philol.), Leading Researcher

Russian Federation, 1 Bld. 1 Bolshoy Kislovsky Lane, Moscow 125009

V. A. Nuriev

Institute of Scientific Information for Social Sciences of the Russian Academy of Sciences

Email: nurievv@mail.ru

Doct. Sci. (Philol.), Leading Researcher

Russian Federation, 51/21 Nakhimovsky Prospekt, Moscow, 117418

References