Power and Governance in the Context of Globalization

Full Text

Введение

Актуальность выбранной темы в наши дни не вызывает сомнений. Проблематика власти и управления в условиях глобализации приобретает особую специфику с учетом современных реалий, когда социально-политические, юридические, экономические и военные события, явления и процессы столь тесно переплетены друг с другом, что определяют ситуацию в разных концах земного шара.

Теоретической базой для развития исследуемой темы стали основные и новейшие публикации ряда зарубежных ученых. Однако никто из них не рассматривает проблему комплексно, каждый автор изучает определенный (иногда довольно узкий) аспект указанной тематики. Среди основных подобных исследовательских «срезов» выделяются следующие: власть в условиях глобализации как шанс создать эффективный надгосударственный механизм защиты прав человека (С. Бессон), влияние глобализации на миграцию (Е. Форнале) и статус отдельных категорий лиц (Ф. Мегрэ), экзистенциальный конфликт власти и государственной системы с правами человека (С. Смет). Некоторые авторы изучают особенности правозащитных механизмов в условиях глобализации либо правозащитную практику отдельных международных организаций, отдавая себе отчет в том, что как нарушение, так и защита прав человека неизбежно сопряжены с разнообразными аспектами власти и управления (Дж. Беккер, В. Милано).

Введение в научный оборот основных положений публикаций указанных авторов может содействовать интеграции зарубежного правового опыта и теоретических разработок в отечественную юридическую науку. В целом их проблематика охватывает основы теории власти и властеотношений, а также ее практическую реализацию с учетом международной и зарубежной правовой (в частности, судебной) практики, актуальные статистические данные и особенности методологии, характерной для западной общественной науки. При этом в процессе исследования автор столкнулся с определенными трудностями, как то: большой объем исследуемого материала, его многоаспектность и необходимость увязать воедино не только сугубо юридические, но также исторические, социальные и иные факторы объективной реальности. Некоторые вопросы продолжают оставаться нерешенными – например, разработка методологических рекомендаций для правохранительных организаций, должностных лиц и официальных органов, осуществляющих власть и управление на региональном и международном уровнях.

Методы

Объект исследования представлен общественными отношениями, складывающимися в области власти и управления в условиях глобализации.

Методология исследования обусловлена сложностью и многогранностью его объекта. Диалектический метод исследования позволил выявить противоречия и разночтения в формулировке и сущности отдельных аспектов глобализации, власти и управления. Социологический метод предоставляет возможность отследить, какое влияние на власть и управление оказывают нормы неправовые (нормы обычаев, традиций, религиозные и др.). Различия в подходах к пониманию различных явлений и процессов обусловливают необходимость применения герменевтического метода исследования.

Результаты исследования

Термин «глобализация» получил распространение в 1990-е гг. и обозначает реальные фундаментальные изменения, которые имеют глубокие последствия для политики, экономики, военной деятельности и окружающей среды. Глобализация влияет на власть и управленческие процессы и одновременно зависит от них. Экономические кризисы (как, например, в 1997–1999 гг.), социальные потрясения и прочие катаклизмы дают понять, что, если не удастся эффективно управлять некоторыми аспектами глобализации, она может оказаться не только неустойчивой, но и губительной.

Глобализм – это состояние мира, включающее сети взаимозависимости на многоконтинентальных расстояниях [Mittelman, J. H., 2017, p. 322–325]. Эти сети могут быть связаны посредством потоков и влияний капитала и товаров, информации и идей, людей и сил, а также экологически и биологически значимых веществ (таких, как кислота, дождь или патогены). Глобализация и деглобализация характеризуют рост или упадок глобализма.

Глобализм имеет два особых качества.

1. Глобализм относится к сетям связей (множественным отношениям), а не просто к отдельным связям. Мы можем говорить об экономической или военной взаимозависимости между Соединенными Штатами и Японией, но не о глобализме между Соединенными Штатами и Японией. Взаимозависимость США и Японии является частью современного глобализма, но сама по себе глобализмом не является [Fornalé, E., 2011, p. 601].
2. Чтобы сеть взаимоотношений считалась «глобальной», она должна включать в себя многоконтинентальные расстояния, а не просто региональные сети [McGoldrick, D., 2005, p. 30–32]. Расстояние является непрерывной переменной, варьирующейся от границы с соседним государством (например, между США и Канадой) до противоположного конца земного шара (например, от Великобритании до Австралии). Таким образом, любое резкое разграничение «дальней» и «региональной» взаимозависимостей является произвольным, и нет смысла подводить под эту категорию отношения конкретных государств – скажем, Японии и Индии или Египта и ЮАР. Однако было бы неправильно использовать термин «глобализм» для обозначения непосредственных региональных отношений. Глобализация означает сокращение расстояний, но в больших масштабах. Ее можно противопоставить локализации, национализации или регионализации [Merry, S. E., Davis, K. N., Kingsbury, B., 2017, р. 198–199].

Яркий пример глобализации – это распространение ислама из Аравии в Азию на территорию нынешней Индонезии; но распространение индуизма по Индийскому субконтиненту таковой не является [Shah, N. A., 2011, р. 202]. Связи между странами Азиатско-Тихоокеанского форума экономического сотрудничества (АТЭС) квалифицируются как многоконтинентальная взаимозависимость, поскольку в число этих стран входят государства Северной и Южной Америки, Азии и Австралия; но Ассоциация государств Юго-Восточной Азии (АСЕАН) является региональной.

Глобализм не предполагает универсальности. На рубеже тысячелетий четверть населения Америки пользовалась интернетом по сравнению с 0,01% населения Южной Азии. Сегодня у большинства людей в мире нет телефонов; сотни миллионов крестьян живут в отдаленных деревнях и имеют крайне слабую связь с мировыми рынками или глобальным потоком идей [Berry, S. E., 2011, p. 438]. Действительно, глобализация сопровождается увеличением разрыва между богатыми и бедными. Она не подразумевает гомогенизации или равенства.

Согласно теории глобализации интегрированный мировой рынок будет обеспечивать свободное движение товаров, людей и капитала, а также конвергенцию процентных ставок. Впрочем, подобные предположения далеки от реальности. Во второй половине XX в. объемы мировой торговли росли невиданными ранее темпами, а общий объем прямых иностранных инвестиций в экономики различных государств в три раза превысил мировой объем производства, но, несмотря на все это, Великобритания и Франция сегодня лишь немного более открыты для торговли, чем в 1913 г., а Япония – даже в меньшей степени [Riley, S., 2008, р. 736]. По некоторым оценкам, рынки капитала были более интегрированы на заре XX в., нежели сейчас, а рабочая сила в наши дни менее мобильна, чем в XIX в., когда 60 млн человек не только активно перемещались внутри Европы, но даже покинули ойкумену и двинулись в Новый Свет (из-за войн и преследований, по экономическим причинам и т. д.) [Obokata, T., 2012, p. 607]. К тому же религиозные убеждения и другие глубоко укоренившиеся ценности часто приводили к конфликтам.

Диаметрально противоположным взглядом на подобные конфликты выступает дуалистическое и весьма символичное представление о США: восприятие Соединенных Штатов как «Великого Сатаны», которого придерживается режим исламского фундаментализма в Иране, и возведение протестующими студентами на площади Тяньаньмэнь в Пекине (1989) копии Статуи Свободы (т. е. видение в США образца для подражания, цитадели демократии и силы, способной дать освобождение от диктатуры либо вдохновить на него). Очевидно, что как в социальном, так и в экономическом плане из глобализации не обязательно следует гомогенизация.

´

Взаимозависимость и глобализм представляют собой многомерные явления, но слишком часто определяются в сугубо экономических терминах. Следует помнить, что не менее важны и другие формы глобализма. Миграция – давнее глобальное явление. Человеческий вид начал покидать место своего происхождения, Африку, около 1,25 млн лет назад и добрался до Америки где-то между 30 000 и 13 000 лет назад. Одной из важнейших форм глобализации является биологическая. Первая эпидемия оспы зафиксирована в Египте в 1350 г. до н. э. Она достигла Китая в 49 г., Европы – после 700 г.; Америки – в 1520 г. и Австралии – в 1789 г. Чума («черная смерть») зародилась в Азии, но, распространившись, убила от четверти до трети населения Европы в период с 1346 по 1352 г. Когда европейцы путешествовали в Новый Свет в XV–XVI вв., они несли с собой патогены, уничтожившие тысячи представителей коренного американского населения. Впрочем, не все последствия экологического глобализма оказались неблагоприятными: например, питание и кухня Старого Света выиграли от импорта таких культур Нового Света, как картофель, кукуруза и помидоры. Военная глобализация берет свое начало по крайней мере с эпохи Александра Македонского 2300 лет назад, – в результате его походов возникла империя, простиравшаяся от Афин до Инда. Действительно, завоевания Александра сыграли колоссальную роль для внедрения западной мысли и эллинистического общества в восточный мир.

Мы можем выделить несколько форм глобализма, помня, что каждая из них неразрывно связана с властью и управлением:

• экономический глобализм включает в себя циркуляцию потоков товаров, услуг и капитала на больших расстояниях, а также информацию и представления, которые сопровождают рыночный обмен. Кроме того, экономический глобализм предполагает организацию процессов, связанных с этими потоками: например, организацию низкозаработных производств в Азии для рынков США и Европы. Действительно, некоторые экономисты определяют глобализацию в узкоэкономических терминах как «перенос технологий и капитала из стран с высокой заработной платой в страну с низкой заработной платой» и, как следствие, «рост трудоемкого экспорта из стран третьего мира» [Londono, P., 2009, р. 659];
• военный глобализм относится к сетям взаимозависимости на больших расстояниях, в которых применяются сила, а также угроза или обещание ее применить. Наглядным примером военного глобализма является «баланс террора» между Соединенными Штатами и Советским Союзом во время «холодной войны». Стратегическая взаимозависимость обоих государств была острой и общепризнанной. «Холодная война» привела к созданию международных альянсов, а каждая из противоборствующих сторон могла уничтожить другую с помощью межконтинентальных ракет в течение тридцати минут. Данная ситуация была особенной – но не потому, что была кардинально новой, а потому, что масштаб и скорость развития потенциального конфликта, способного возникнуть из-за взаимозависимости, были огромны;
• экологический глобализм означает перенос на большие расстояния в атмосфере или океане материалов либо биологических веществ – таких, как патогены или генетические материалы, – которые влияют на здоровье и благополучие человека и иных живых существ. Среди примеров – разрушение стратосферного озонового слоя в результате воздействия озоноразрушающих химикатов; антропогенное глобальное потепление (если оно имеет место); распространение СПИДа из Центральной Африки по всему миру, начавшееся на закате 1970-х гг. Как и в других формах глобализма, важна передача информации как напрямую, так и посредством движения генетического материала, а также косвенно – в результате выводов, сделанных на основе материальных потоков. В целом экологический глобализм может быть вполне естественным: Земля переживала периоды потепления и похолодания еще до того, как воздействие человека стало значительным, но большая часть недавних изменений вызвана деятельностью человека;
• социальный и культурный глобализм предполагает движение идей, информации и образов, а также людей, которые несут с собой идеи и информацию. Примеры включают движение религий или распространение научных знаний. Важным аспектом социального глобализма является имитация практики и институтов одного общества другими: то, что некоторые социологи называют «изоморфизмом» [Deinla, I., 2019, p. 201]. Однако часто социальный глобализм следует за военным и экономическим глобализмом.

Можно представить себе и другие измерения. Например, политический глобализм может ассоциироваться с той частью социального глобализма, которая относится к идеям и информации о власти и управлении. Его можно измерить эффектом имитации (например, конституционных механизмов или количества демократических государств) либо распространением государственной политики или политических режимов того или иного вида [Dobratz, B., Waldner, L., 2019, p. 224–238].

Правовой глобализм может относиться к распространению юридической практики и институтов по различным вопросам, включая мировую торговлю и криминализацию военных преступлений главами государств [Harrison, B. C., 2022, р. 173–178].

Глобализация происходит и в других измерениях – например, в науке, развлечениях, моде и языке. Одна очевидная проблема с рассмотрением всех этих аспектов глобализма как измерений, аналогичных тем, которые мы перечислили, заключается в том, что, когда категории множатся, они перестают быть полезными. Поэтому, чтобы избежать такого расширения, мы рассматриваем эти разновидности глобализма как подвиды социального и культурного глобализма.

Политический глобализм представляется не отдельной формой, а аспектом любого из вышеуказанных четырех видов. Почти все формы глобализации имеют политические последствия. Например, Всемирная торговая организация (ВТО), Договор о нераспространении ядерного оружия (ДНЯО), Монреальская конвенция и специализированное учреждение Организации Объединенных Наций по вопросам образования, науки и культуры (ЮНЕСКО) являются ответом на экономическую, военную, экологическую и социальную глобализацию. После событий в Косово и Восточном Тиморе идеи о правах человека и гуманитарных интервенциях в противовес классическим формулировкам государственного суверенитета стали центральной темой Генеральной Ассамблеи ООН 1999 г. Генеральный секретарь ООН Кофи Аннан утверждал, что в глобальную эпоху «коллективный интерес является национальным интересом»¹, а президент Южной Африки Табо Мбеки заявил, что «процесс глобализации обязательно переопределяет концепцию и практику национального суверенитета» [Nour, A., 2020, p. 7]. Президент Алжира Абдельазиз Бутефлика, глава Организации африканского единства, ответил, что он не отрицает право северного общественного мнения осуждать нарушения прав человека, но «суверенитет – это наша последняя защита от правил неравноправного мира», и «мы (Африка. – М. К.) не участвуем в процессе принятия решений»². Это были дебаты о политических последствиях социальной и военной глобализации, а не о политической глобализации в отличие от ее социальных и военных аспектов.

Рассуждая о глобализации, власти и управлении, необходимо помнить, что под властью мы подразумеваем способность оказывать воздействия на поведение других лиц, а под управлением – процессы и институты, как формальные, так и неформальные, которые направляют и ограничивают коллективную деятельность той или иной социальной группы. Правительство – это подмножество, которое действует в соответствии с определенными полномочиями и создает формальные обязательства. Власть и управление не обязательно должны осуществляться исключительно правительствами и международными организациями, которым они делегируют полномочия. Частные фирмы, ассоциации фирм, неправительственные организации (НПО) и ассоциации НПО – все участвуют в процессе управления, осуществления власти и властеотношениях, часто в сотрудничестве с государственными органами, но иногда и без полномочий правительства [Amos, M., 2015, p. 552–554].

Вопреки радикальным глобалистским взглядам, национальное государство не исчезнет и не будет ничем заменено в качестве основного инструмента внутренней и глобальной власти. Существует обширная литература о влиянии глобализма на власть и управление, которая, на наш взгляд, позволяет сделать более тонкие выводы. В частности, о том, что национальное государство дополняется другими игроками (частным и так называемым «третьим сектором», т. е. некоммерческими организациями) в более сложной социально-политической географии. Национальное государство является наиболее важным действующим лицом на арене глобальной политики, но оно не является единственным важным действующим лицом. Если рассматривать социальное и политическое пространство как матрицу, то бóльшая часть властной и управленческой деятельности будет происходить за пределами рамок, представленных национальными столицами национальных государств [Dastoor, N. F. 2020, p. 44–53].

Более сложными выглядят не только география власти и управления, но и их формы на всех трех уровнях. Власть может осуществляться посредством законов, иных социальных норм и иных инструментов (экономических, технических и т. д.). Например, можно замедлить движение транспорта в районе, введя ограничение скорости, вывесив дорожные знаки (допустим, «Дети»), взимая плату за въезд в район или установив на проезжей части «лежачих полицейских». В то же время частные фирмы – как и представители «третьего сектора» – оказывают давление на правительства с целью создания благоприятных правовых режимов внутри страны и на международном уровне. Результатом является не устаревание национального государства, а его трансформация и создание и осуществление политики в новых формах и на новых оспариваемых пространствах [Milano, V., 2017, p. 708].

Многие авторы, говоря об управлении глобализмом, используют так называемую «внутреннюю аналогию» [Grear, A., 2007, p. 524–527]. Люди часто думают о глобальном управлении и власти как о глобальном правительстве, потому что им хорошо знакома внутренняя аналогия в виде государственного аппарата. В соответствии с указанным образом мышления если национализация американской экономики в XIX в. привела к национализации американского правительства, то глобализация мировой экономики должна привести к созданию мирового правительства [Bekker, G., 2013, р. 509–514]. Но структура федерализма уже существовала в Соединенных Штатах, и она опирались на общий язык и политическую культуру (хотя даже это не предотвратило кровавую гражданскую войну в 1861–1865 гг.).

Литература о влиянии глобализма на власть и управление обширна. По нашему мнению, наиболее убедительные работы сходятся в формулировании ряда общих выводов, гласящих, что национальные государства будут продолжать играть важную роль во власти и управлении, а внутренние структуры государств будут иметь решающее значение для их способности адаптироваться к глобализации и ее последствиям.

Во-первых, важно не переоценить масштабы перемен в ближайшем будущем. Глобальной экономической интеграции предстоит пройти долгий путь. Со строго экономической точки зрения это можно считать «неэффективностью», но с точки зрения политико-экономической ситуации ее можно назвать «полезной неэффективностью», которая обеспечивает буфер для внутриполитических разногласий, одновременно обеспечивая открытость для глобальной экономики. Со временем – и c развитием рыночной интеграции – данная «полезная неэффективность» сойдет на нет. Национальные политические системы вызывают глубокие последствия, которые нелегко стереть с помощью технологий. Например, исследования канадского экономиста Джона Хелливелла показывают, что даже в Северной Америке национальные границы оказывают мощное влияние на экономическую активность. Торонто торгует с Ванкувером в десять раз активнее, чем с Сиэтлом. Электронная коммерция бурно развивается, но все еще составляет небольшую часть от общего объема торговли даже в Соединенных Штатах [Helliwell, J. F., 2002, p. 16–17].

Особо отмечается, что, несмотря на разговоры об исчезновении политической автономии, «глобализация не спровоцировала повсеместную политическую гонку к неолиберальному дну среди стран ОЭСР, а правительства, которые упорно придерживались интервенционистской политики, не были неизменно сбиты с толку и не понесли ущерб из-за бегства капитала» [Chakravarty, A., 2017, р. 590].

Во-вторых, хотя глобализация и может оказывать мощное воздействие на социально-экономическое неравенство и политику распределения материальных благ, сегодня ее влияние все равно не так очевидно, как в XIX в. Универсальные предположения о росте неравенства и о том, что «бедные становятся беднее», слишком просты. Прежде всего необходимо различать внутреннее и международное неравенство. В целом, исходя из теоремы Хекшера – Олина, мы должны ожидать увеличения неравенства в богатых странах (по причине наличия там капитала и высококвалифицированной рабочей силы, которые «уходят в плюс» за счет неквалифицированной рабочей силы), однако в развивающихся странах «линия неравенства» должна выровняться. Это теоретический расклад, но реальность может быть куда сложней, чем теория, следовательно, характер политической системы и ее институциональная слабость могут иметь решающее значение в развивающихся странах [Besson, S., 2006, p. 327].

С экономической точки зрения дешевая рабочая сила в бедных странах выигрывает от торговли и миграции; страдает дешевый труд в более богатых странах. Данное утверждение, безусловно, было верно в конце XIX в., учитывая масштабы миграции («силы конвергенции конца XIX в. включали конвергенцию цен на сырьевые товары и расширение торговли, технологическое отставание и накопление человеческого капитала, но главной силой явно была массовая миграция» [Hodžić, E., 2020, р. 528]).

Современная глобализация в гораздо меньшей степени обусловлена трудовой миграцией, чем в XIX в., поэтому нынешние выводы и аргументы неоднозначны. Глобализация в форме торговли между богатыми и бедными странами, вероятно, приведет к увеличению неравенства доходов в богатых странах, как и предсказывали Хекшер и Олин, но при этом бедными странами зачастую являются страны с низкой заработной платой и неразработанными природными ресурсами. Вместе с тем Соединенные Штаты сейчас импортируют природные ресурсы, параллельно являясь страной с высокими заработными платами. Таким образом, на международной основе эта форма глобализации может привести к расхождению, а не к конвергенции. Миграция, которая порождает конвергенцию, сейчас значительна, но далеко не так важна, как в XIX в. [Eekelaar, J., 2002, p. 183].

В богатых странах существуют и другие потенциальные причины роста неравенства, в частности технологии и меняющийся состав рабочей силы. По общим оценкам, на торговлю может приходиться от 5% до 33% увеличения разницы в заработной плате. Не будем отходить от основной темы исследования, однако стоит отметить, что подобные оценки в аналитической экономической литературе не мешают «глобализации» в целом нести политическую вину за усиление неравенства доходов. Даже если технологические изменения, ориентированные на повышение квалификации, являются основной причиной увеличения неравенства доходов в богатых странах за последние три десятилетия, глобализация будет политически спорной [Smet, S., 2017, p. 500–501].

В-третьих, влияние глобализации на государство существенно различается в зависимости от политико-экономической системы. Один из способов рассмотрения данной проблемы – это так называемые «производственные системы». В рыночных системах глобализация приводит к неравенству доходов, поскольку рыночные цены на квалифицированную рабочую силу растут, а разделение труда расширяется. В социал-демократических государствах «всеобщего благосостояния» трансфертные выплаты ограничивают неравенство доходов, но результатом этого является безработица. В системах японского типа глобализация оказывает давление на систему пожизненного найма и другие аспекты, обеспечивающие благосостояние через корпорации, а не государство. Общий смысл заключается в том, что глобализация взаимодействует с внутренней политикой и внутригосударственной властью; неверно ни то, что глобализация повсюду приводит к одним и тем же последствиям (а тем более – разрушает государство всеобщего благосостояния либо государственную власть), ни то, что глобализация вообще не важна, ни на что не влияет и не имеет никакого значения. Чтобы справиться с последствиями глобализации, можно выбрать множество возможных путей в зависимости от истории, структур и господствующих в обществе взглядов, ибо идея единой «золотой смирительной рубашки» нежизнеспособна [Helliwell, J. F., 2009, р. 7–17].

Очередной актуальный вопрос власти и управления в условиях глобализации заключается в том, приведет ли грядущая эра глобализации к фундаментальным трансформациям государственно-правовых явлений. Известно утверждение, что государство как внешне суверенный субъект «уйдет в прошлое», однако пока нет объективных причин соглашаться с данным тезисом. Согласно знаменитому афоризму, «чем больше вещи меняются, тем больше они остаются прежними». Испокон веков проблемы внутри страны и за рубежом проверяют характер государств. Некоторые государства терпят неудачу, а другие успешно проходят испытания, и их в наше время достаточное количество; кроме того, они формируют и поддерживают международную систему именно как систему государств и межгосударственных отношений.

Делая ставку на выживание государства как политико-правового феномена, нельзя не учитывать появление других важных игроков и ограничения, которые они могут наложить на государственный суверенитет. Вместе с тем не следует упускать из виду тот факт, что современные государства устойчивы и изобретательны. Конечно, их границы становятся более проницаемыми, а меры контроля – более проблематичными для реализации, но перспективы внутренней власти и управления отнюдь нельзя назвать простыми. Ярчайшим образом это видно на примере интернета. Первоначально интернет был структурирован хакерами с либертарианской антиправительственной культурой, но коммерция быстро изменила «глобальную паутину». Коммерческие процедуры аутентификации учетных данных создали основу, которая делает возможным частное регулирование в сети, а присутствие крупных коммерческих структур создает цели для осуществления государственного регулирования [Kanosue, Y., 2015, p. 647–652]. Хотя сообщения глобальной электронной коммерции свободно пересекают границы, процессы, посредством которых они производятся, часто предполагают реконфигурацию физического пространства. Саския Сассен говорит о «переносе политики» из национальных столиц в глобальные города, образующие «новую экономическую географию центральности, которая пересекает национальные границы и старое разделение между Севером и Югом»³.

Итак, на данный момент есть все основания полагать, что власть и управление по-прежнему будут сосредоточены в национальном государстве. Государственная власть останется критически важной, как и распределение власти между государствами. Однако сам образ государства уже претерпевает значительные изменения, поскольку теперь государственные органы тесно связаны с субъектами частного и третьего секторов. Роль трансправительственных сетей и транснациональных отношений всех видов будет увеличиваться. Параллельно возникнут смешанные коалиции, поскольку, как показывает практика, правительства и НПО/НКО могут эффективно взаимодействовать друг с другом и с транснациональными корпорациями.

Обсуждение и заключение

Глобализация, безусловно, оказывает сильное влияние на власть и управление в государствах, однако оно далеко от того, чтобы привести к ликвидации национального государства. Существование «полезной неэффективности», сохранение национальной политической культуры и традиций означает, что государство по-прежнему является ключевым институтом власти и управления. Вместе с тем внутренняя политика государства будет находиться под воздействием эрозии экономической неэффективности, напряженности вокруг перераспределения материальных благ и экономического неравенства, которые сопровождают глобализацию, а также возрастающей роли транснациональных игроков и субъектов третьего сектора.

Нормотворчество и интерпретация правил стали плюралистичными. Частные фирмы, НПО, НКО, а также транснациональные и трансправительственные сети играют в этом свою роль, причем зачастую вместе с центральными государственными органами и межправительственными организациями. В результате любая формирующаяся модель управления должна быть сетевой, а не иерархической, и должна иметь минимальные, достижимые, не слишком амбициозные цели.

Нельзя списывать со счетов сценарий, при котором политическая база межправительственных организаций либо ведущих государств окажется слишком слабой, чтобы поддерживать высокий уровень власти, властеотношений и управления в условиях глобализации. Это может привести к тупику и разочарованию, но результаты такого тупика не ясны. Теоретически они могут обусловить ограничение глобализационных процессов, отход от новых властных институтов и возвращение к концепции национального государства, как это случилось после 1914 г. Однако подобного в настоящее время вряд ли стоит ожидать всерьез.

Возможна проработка других направлений – например, развитие квазисудебных процессов на международном уровне, «мягкое законодательство» и эффективное управление конкретными проблемными областями путем использования транснациональных и трансправительственных сетей. Маловероятно простое повторение прошлого или возврат к миру изолированных национальных государств. Сейчас совершенно очевидно, что глобализм уже не исчезнет, вопрос в том, каким образом он будет регулироваться.

About the authors

Maria V. Kicha

Author for correspondence.
Email: kichamv@mail.ru

Cand. Sci. (Law), Associate Professor of the Theory and History of Law and State Department

References

Supplementary files