Kantian Maxims in the Theory of Law

Full Text

Gedankn ohne Inhalt sind leer, Anschaungen ohne Begrife sind Blind

(Мысли без содержания – пусты, созерцания без понятий – слепы)¹.

И. Кант

Введение

Иммануил Кант (1724–1804), основоположник немецкой классической философии, профессор логики и метафизики в Университете Кенигсберга, преподавал, наряду с философией, математику, физику, географию, антропологию и другие науки. Родился и всю жизнь прожил в Кенигсберге. Окончил престижную гимназию «Фридрихс-Коллегиум». Учился на теологическом факультете Кенигсбергского университета (1740–1745). С 1755 года – приват-доцент, с 1755 г. – ординарный профессор этого Университета. В 1786–1801 годах – ректор Университета. В 1794 году избран иностранным почетным членом Петербургской академии наук.

И все же мир знает Канта прежде всего как философа, который в европейской традиции наиболее последовательно развивал критико-рационалистическое направление в философии вообще и в философии и теории права в частности. Сразу отметим, что для целей настоящей статьи нет необходимости характеризовать философскую систему Иммануила Канта в целом. Акцентируем внимание здесь на основных положениях кантовской философской системы и на их значении для современной теории и философии права.

История его научного творчества разделяется на два периода: предкритичный и критичный, который сам Кант называл «коперниканским переворотом» в философии. Своей «Критикой чистого разума» Кант и намеревался совершить в философии тот самый «коперниканский» переворот. Он состоял в утверждении о том, что не «знания должны сообразовываться с предметами», а «предметы должны сообразовываться с нашим познанием». Мыслитель предложил переместить центр рассмотрения (подобно тому как Николай Коперник переместил центр мира) с того, «что познается» (предмета познания), на то, «с помощью чего и как познается» (познавательные способности человека).

Теоретические основы. Методы

До этого, как считал Кант, человеческое познание стремилось приспособиться к предмету и соотнестись с предметом познания, интеллектуальные способности направлялись на решение теоретических проблем бытия, между тем как для познания принципов метафизики центр тяжести следует переместить в область разума (Vеrnunft), ибо только сам разум понимает, чтó является предметом его внимания и исследования. В результате чего не теория бытия, а теория познания, разработанная шотландским философом Давидом Юмом (1711–1776), имя которого неоднократно упоминал И. Кант, может объяснить, как человек способен познавать и исследовать различные феномены, в том числе и право.

В теоретико-познавательной концепции Иммануила Канта важную, по сути фундаментальную, роль играют разработанные мыслителем категории «феномен» и «ноумен». Термин «феномен» в кантовской терминологии – «вещь для себя» («Ding fur sich»), составляющая предмет деятельности разума, которую мыслитель отграничивает от «вещи в себе» («Ding an sich»), или собственно «ноумена» , который остается вне познания человека. Уверенность в том, что разуму человека непосредственно доступны только явления, а объективная реальность остается недоступной, придавала философии Канта отчетливые черты феноменализма в широком его значении.

Кантианскому феноменализму в полной мере соответствует догматический метод познания права. Догматизм, по Иммануилу Канту, «есть догматический метод чистого разума без предварительной критики способности самого чистого разума» [Kант, И., 1994, с. 34]. Догматик исходит из предпосылок, которые он некритично принимает за истинные. Он мыслит исключительно «ex datis», т. е. из данного. Правовой догматик не спрашивает, чтó есть право и существует ли вообще, и при каких условиях, в каком объеме и каким образом осуществляется познание права. Однако это не обязательно означает то, что догматик всегда поступает некритично. Вполне обоснованным представляется факт применения нормы закона, толкования ее с критикой со ссылкой на действующую систему права, но без оценки с точки зрения ее правильности и справедливости. В рамках правовой догматики эта позиция вполне легитимна, однако представляет опасность, когда отклоняет недогматический тип мышления философии права и теории права как бесполезное, как «чисто теоретическое» или как вовсе ненаучное [Кауфман, А., 2019, с. 18].

Согласно учению Иммануила Канта, чистое познание содержит только форму, под которой нечто может быть познано, поскольку оно (содержание) не исходит от рассудка, а производно от опыта, имеет место только a posteriori и поэтому не является «чистым». Из этого заключения результируется другое направление: ради «чистоты» философствования оно отказывается от всякого содержания и особенно от высказываний о ценностях (Макс Вебер «Наука, свободная от ценностей», Ганс Кельзен «Чистое учение о праве») и обращается только к формам бытия, мышления, права. Эта «чистота», которая многими рассматривается в качестве решающего критерия «рациональности», является поэтому основанием для того, чтобы все содержательное философствование квалифицировать как иррациональное и потому ненаучное. Но даже такая рациональность, сведенная к формальной чистоте, заслуживает упрека, так как не дает ответа на действительно важные вопросы. Вместе с тем, как заметил известный немецкий философ и теоретик права Артур Кауфман, формализм в философии (сам Кант не был представителем этого течения) смог выдвинуть и обосновать весьма тонкие и остроумные теории, но, как известно, мысли без содержания пусты, и потому их значение для практической жизни тем ничтожней, чем строже они следуют правилам чистоты [Кауфман, А., 2019, с. 18].

Вместе с тем в юридической науке постепенно начали складываться теоретические взгляды, согласно которым не имеют равнозначного (отдельного) существования формальная чистота и содержательно значимая сила высказываний. Тем самым ставилось под сомнение господство одной какой-либо юридической доктрины: юридического позитивизма или естественного права. Складывалась благоприятная почва для обоснования интегративных концепций права, проистекающих из объективной предпосылки, принимающей во внимание сложный, комплексный характер природы права.

Из современных философов права Густав Радбрух был первым, кто после столетнего господства формализованной общей теории права вновь стал философствовать, обращая внимание на содержание права. Почти в то же время в философии наблюдается возврат «к самим вещам», а в философии права – вновь возвращение к «вещам права». Только через год после выхода в 1913 г. в свет работы Эдмунда Гуссерля «Идеи к чистой феноменологии и феноменологической философии» [Гуссерль, Э., 2009] Радбрухом был опубликован труд «Очерки философии права» [Радбрух, Г., 1914], с которым связано исследование новых вопросов о содержании и правильности права. Радбруху можно присвоить имя главного свидетеля позитивизма, а в действительности он является его ниспровергателем. От ранее представленного «методологического дуализма» между должным и сущим, через мысли о «материальной определенности идеи» до более позднего учения о «природе вещей» ведет прямой путь. С именем Радбруха связан переход к новой главе в философии права: философия права по ту сторону естественного права и позитивизма, т. е. к формированию интегративной теории и философии права, основанной на синтетическом подходе к определению природы права².

В настоящей статье использовались общенаучные методы: анализ, синтез, систематизация. Кроме того, автор строил свои суждения на основе сравнительного анализа, формально-юридического и герменевтического методов исследования.

Результаты исследования

В философской концепции Канта человек есть не только ноумен, но также и феномен, который взаимодействует с другими людьми, такими же феноменами. Иными словами, благодаря разуму человек может открыть для себя такое свойство своей природы, как добрая воля, но, с другой стороны, человек также является природным существом. Поэтому человеческие поступки детерминированы естественными потребностями, управляются склонностями. Хотя человек как ноумен способен выходить за пределы мира природы, он всегда остается частью мира природы как феномен. Отсюда необходимость существования положительного права, которому имманентно присущ принудительный характер. Если бы человек был полностью и исключительно разумным, если бы он всегда руководствовался законами разума, то право, основанное на применении принуждения, было бы излишним. Принуждение было бы заменено общечеловеческим взаимным доверием и пониманием. Отметим, что Кант не игнорирует ни одну сторону человеческой природы. С одной стороны, в критике практического разума он указывает на важность для выстраивания концепции внешней свободы отнесения человека к категории ноумена, а с другой стороны, в теории позитивного права он рассматривает ситуации, когда добрая воля как синоним категорического императива еще не является побуждением его действий. Нормы, являющиеся результатом внутреннего, связанного с практическим разумом законодательства, ученый называл естественным правом, а право, создаваемое государством для регулирования сферы внешних человеческих деяний как феноменов, называл позитивным правом.

Концепция позитивного права представлена Кантом в работе «Метафизика нравов» [Кант, И., 2007]. Можно смело заметить, что это была одна из наиболее значимых попыток в философии права обосновать суть позитивного права на рационалистических теоретико-познавательных основаниях. В связи с этим напомним, что, по Канту, мораль – это результат рефлексии человека как ноумена, сущности, свободной в абсолютном смысле. Предметом позитивного права являются человек как феномен и его внешняя свобода. Следовательно, непосредственной целью позитивного права выступает не охрана человека-ноумена как свободного субъекта, а автономия человека-обывателя, члена социума, сущности, порожденной природой. Напротив, предмет позитивного права составляют человек как феномен и его свобода в практическом, т. е. внешнем ее выражении. Однако это не означает, что Кант строго разграничивает эти сферы. Тем самым мыслитель отвергает, с одной стороны, чистый волюнтаризм правотворца, а с другой – ничем не ограниченное морализаторство. В первом случае утверждается, что в сфере позитивного права правотворец не знает никаких ограничений, вытекающих из требований моральных норм, во втором – что право не является средством для реализации в обществе моральных ценностей. Обе эти позиции, согласно концепции Канта, являются ошибочными.

В «Критике чистого разума» Кант рассматривает общую логику, которая строится по плану, «совершенно точно совпадающему с делением высших познавательных способностей. Эти способности суть рассудок, способность суждения и разум» (выделено мною. – В. К.) [Кант, И., 1994, с. 151]. Определение истинной природы судебного решения очень значимо для юридической теории и практики, поскольку это непосредственно касается важнейшего раздела теории государства и права: понятия форм права, к числу которых некоторые современные отечественные теоретики государства и права относят помимо форм, общепризнанных в науке и практике, еще и решения судов, так называемое судейское право, полагая, что в них содержатся нормы и принципы права. Такие выводы навеяны, очевидно, непреодолимым желанием ввести или, по меньшей мере, признать наличие в российской правовой системе прецедентного права.

Прежде всего надо установить, чтó есть способность суждения. Без обращения к трудам немецкого философа И. Канта суть данной категории понять невозможно. Итак, способность суждения, по Канту, «есть умение подводить под правила, т. е. различать, подчинено ли нечто данному правилу (casus datae legis) или нет» [Кант, И., 1994, с. 153]. Немецкий философ высоко ценил это качество человеческого ума и считал, что «способность суждения есть особый дар, который требует упражнения, но которому научиться нельзя. Вот почему способность суждения есть отличительная черта так называемого природного ума (Mutterwitz), и отсутствие ее нельзя восполнить никакой школой, так как школа может и ограниченному рассудку дать и как бы вдолбить в него сколько угодно правил, заимствованных у других, но способность правильно пользоваться ими должна быть присуща даже школьнику, и если нет этого естественного дара, то никакие правила, которые были бы предписаны ему с этой целью, не гарантируют его от ошибочного применения их. Поэтому врач, судья или политик может иметь в своей голове столь много превосходных медицинских, юридических или политических правил, что сам способен in abstracto усматривать общее, но не может различить, подходит ли под него данный случай in concrete, или же потому, что он к такому суждению недостаточно подготовлен примерами и реальной деятельностью» [Кант, И., 1994, с. 154].

Приведенные положения работы немецкого классика философии представляют собой основу для нескольких выводов. Во-первых, способность суждения у судьи есть связь природных интеллектуальных задатков, профессиональной юридической подготовки и опыта деятельности в качестве практикующего юриста. Во-вторых, способность суждения выражается в подведении конкретного случая под уже существующее правило (норма права), а не, что очень важно заметить для нашего исследования, формулировании или установлении собственно правила поведения. Данный вид способности суждения И. Кант именует определяющим суждением.

Процесс подведения отдельного случая под уже существующее правило – это оценочная деятельность суда, которая, однако, не носит аксиологический характер, поскольку в норме права дается аксиологическая оценка фактов, отношений, поведения и т. д. В правовой науке такую деятельность принято называть юридической квалификацией. По сути дела, правотворчество и правоприменение являют собой оценочную деятельность управомоченных субъектов правототворчества и правоприменения с той лишь существенной разницей, что результатом оценки правотворцем фактов реальной жизни является норма права, а итог юридической квалификации, которая дается правоприменителем и представляет собой разновидность оценочной деятельности, – это суждение о соответствии конкретного случая тем юридическим признакам, которые указываются в установленном правиле. Таким образом, судья обращается к праву с тем, чтобы отличить правильное от неправильного, дозволенное от недозволенного, правомочное от неправомочного. В этом случае он поступает индивидуально, исходя из особенностей каждого конкретного казуса. В его решении как акте суждения о частном случае нет императивов, предписывающих, приказывающих, что делать, а чего не делать, т. е. решение не устанавливает нормы, имеющей, подобно закону, всеобщий характер, поскольку она уже установлена в соответствующей форме права. В нем (судебном решении) содержится суждение о правомерности либо неправомерности поведения того или иного субъекта права.

В связи с изложенным уместно привести весьма красноречивое суждение Иммануила Канта: «Юрист-законник ищет законы, гарантирующие мое и твое (когда он действует – как и надлежит – в качестве должностного лица правительства), не в своем разуме, а в обнародованном и утвержденном властями своде законов. От него нельзя по справедливости требовать доказательства истинности и правомерности этих законов, так же как и защиты от высказываемых разумом возражений против них. В самом деле, только повеления указывают, что соответствует праву, и вопрос о том, соответствуют ли праву сами повеления, юрист должен отвергнуть как нелепый. Было бы смешно уклоняться от подчинения внешней и высшей воле на том основании, что она будто бы не согласуется с разумом. Ведь престиж правительства заключается именно в том, что оно предоставляет своим подданным свободу судить о правом и неправом не по их собственным понятиям, а согласно предписаниям законодательной власти» [Кант, И., 1994, с. 62]. Согласно методологическим предпосылкам позитивистского правопонимания и правоприменения данный вывод можно считать безусловно верным.

В основу классических философско-правовых представлений о достоинстве человека и его личности были положены идеи великих немецких мыслителей Канта и Гегеля. Кант рассматривал чувство уважения к личности другого человека как моральный долг, но не как принудительную юридическую обязанность. Для него человек представлялся «как цель в себе самом», но «никогда просто как средство» [Кант, И., 2007, с. 326]. Это положение представляет краеугольный камень кантовского категорического императива, который «вообще выражает лишь то, что есть обязательность, гласит: поступай согласно максиме, которая в то же время может иметь силу всеобщего закона» [Кант, И., 2007, с. 67].

Обсуждение и заключение

Кантовская теория и философия права не оказала столь сильного влияния на последующую интеллектуальную картину мира, как его философская концепция в целом. Вместе с тем кантовская идея о разделении сущего и должного все же получила отклик у ученых-юристов. По существу, Кант не ограничивался только тезисом о том, что нельзя исследовать должное, принимая во внимание лишь методологию описательного характера. Ибо Кант выдвинул философию, призванную продемонстрировать, что на уровне теории познания мы должны признать тезис о том, что мы иначе познаем то, что есть, и то, что должно быть. Если мы переходим к познанию должного при помощи категорий, используемых для познания того, что есть, это приводит к мнимому по сути своей метафизическому знанию [Zirk-Sdowski, M., 2011, s. 32–47].

Дуализм того, что есть (das Sein), и того, что должно быть (das Sollen), cтал результатом дуализма феномена и ноумена. Философию и теорию права, основанную на кантианском тезисе разграничения сущего (das Sein) и должного (das Sollen), предложил Ганс Кельзен, создавший cвою знаменитую «Чистую теорию права», которая оставила заметный след в развитии современной правовой мысли. Кроме того, в юридической науке сформировалось отдельное, самостоятельное направление, именуемое неокантианством.

About the authors

Viktor N. Kornev

Author for correspondence.
Email: kornev51@yandex.ru

Dr. Sci. (Law), Professor, Head of the Vitruk Constitutional Law Department

References

Supplementary files