The Conceptual and Categorical Apparatus of the Russian Middle Ages: Problems of Modern Interpretation

Full Text

Введение

В современной российской историко-правовой науке не уделяется достаточного внимания отечественному средневековому государству и праву и понятийно-категориальному аппарату науки данного периода. Они оказались в сфере исследований таких отечественных гуманитарных наук, как филология, история, философия, социология и даже богословие, что весьма печально для историков государства и права, историков политических и правовых учений.

Теоретические основы. Методы

Авторами осмыслены подходы к обозначенной проблеме, сложившиеся и развиваемые в современной историко-правовой науке, а также взгляды мыслителей, сформированные в средневековых политико-правовых доктринах. Для получения научного результата в исследовании использовались исторический, историко-сравнительный и герменевтический методы исследования, общие логические приемы.

Результаты исследования

К сожалению, до настоящего времени в зарубежной, а отчасти и современной российской литературе сохраняются представления о средневековой России как о «царстве тьмы», в которое не проникали лучи просвещения. Французский историк И. Денисов утверждал, что первым просветителем и деятельным проповедником европейской культуры в России стал афонский философ Максим Грек (XVI в.) [Denissoff, E., 1954, р. 19–20]. Американский исследователь Ч. Гальперин считал, что русская государственность появилась не ранее XIV в., а обращение к Киеву было не реальным, а идеальным поиском легитимации Московского государства [Halperin, Ch., 1980, р. 320–321]. Ф. Карр хотя и признает наличие на Руси политических идей, но называет их слабыми и не оформившимися, полагая, что «Россия как страна скорее сформировалась как Азия, нежели Европа, и поэтому ее политическая мысль отражала такие черты русской жизни, как пассивность, фатализм и сервелизм, со свойственным им отрицанием прав человека, что способствовало ее отделению от всего остального мира» [Carr, F., 1981, р. 138]. Д. Кайзер вовсе сомневался, можно ли назвать Киевское государство государством в нашем современном понимании. «Русская правда», по его мнению, вообще не является законодательством, поскольку существующие в ней нормы основаны на мстительной (revenge) юстиции [Kaiser, D., 1980].

Не только иностранные ученые, но и современная исследовательница М. Б. Плюханова утверждает, что в средневековой России X–XVII вв. не было самостоятельного политического мышления; его приписали писателям этого времени советские ученые, опирающиеся в своих исследованиях на марксистскую идеологию; если ее отбросить, в трудах средневековых мыслителей не останется никакой самостоятельной мысли – «открывается хаос и пустота» [Плюханова, М. Б., 1995, с. 10]. В этом случае следует считать, что дореволюционные историки, юристы, филологи, философы и искусствоведы, вообще незнакомые с марксизмом или его отрицающие, заблуждались, поскольку многие из них (например, В. О. Ключевский, С. А. Князьков, М. А. Дьяконов, В. Е. Вальденберг, Г. Флоровский, Г. Флоренский и др.) признавали наличие политической и правовой мысли в доктринах русских средневековых писателей, ученых и даже живописцев (Н. Кондаков), обращая внимание на ее серьезный интеллектуальный уровень.

Для историков государства и права и политических и правовых учений давно назрела необходимость проанализировать воплощение политико-правовой мысли в правовых актах, начиная с древнейшей «Русской правды», включая Судебники 1497, 1550, 1589 гг. и законодательство, принятое после 1497 г. и до 1550 г., установив взаимоотношение между законами и общественным мнением, выраженным лучшими его представителями – мыслителями и писателями XI–XVI вв., тем более что наличие такового демонстрирует довольно редкий в истории пример прямого и обратного взаимодействия.

Трудность в исследовании государственно-правовых понятий и соответствующей им терминологии заключается еще и в том, что в исторической, историко-правовой, иных гуманитарных науках все еще остается дискуссионным вопрос о форме правления, существовавшей в России в течение всего Средневековья. Разногласия касаются двух ее определений: раннефеодальная монархия и республика. Между тем от единообразного понимания этого вопроса во многом зависит осмысление других, связанных с ним политико-правовых понятий и категорий.

Серьезное внимание при исследовании средневековых источников следует также обратить на анализ понятий и обозначающих их терминов, договорившись о единообразном понимании этимологии слов и устойчивых оборотов. Принимая во внимание, что на различных этапах государственно-правового строительства, соответствующего историко-политическим обстоятельствам, а в Средневековье еще и углубленному религиозно-философскому их восприятию, значение слов подвергается пересмотру с расширением или сужением их смысловой нагрузки, а иногда и полным ее изменением, при сохранении внешнего обозначения.

Для получения наиболее адекватного результата необходимо с достаточной четкостью отделять историческое значение понятий и определяющих их терминов от их современных аналогов. Известный советский и российский медиевист А. Я. Гуревич обращал внимание исследователей на следующий факт: «Основные понятия, которыми неизбежно пользуются гуманитарные науки, сложились в новое время, и применение этих понятий к обществам далекого прошлого чревато опасностью приписать им такие отношения, которых тогда не существовало… И здесь гарантией может служить только строго исторический подход к подобным категориям и общим понятиям, сознание того, что сами по себе они – результат длительного развития. Трудно назвать другую историческую эпоху, применительно к которой упомянутая односторонность достигала бы таких же поистине гомерических размеров, как Средневековье» [Гуревич, А. Я., 1984, с. 7].

Подобная терминологическая неразборчивость между современными и историческими понятиями существует как в государствоведении, так и в правоведении. Например, понятия «самодержавие» и «абсолютизм», «самодержавие» и «единодержавие», «самодержавие» и «самовластие», «абсолютизм» и «теократия» нередко подменяются одно другим или отождествляются, т. е. воспринимаются как синонимы, не являясь таковыми.

Так, Р. Г. Скрынников пишет: «Слово “самовластец” было дословным переводом греческого титула “автократор” (самодержец). Так Русь впервые познакомилась с византийским понятием “самодержавие”» [Скрынников, Р. Г., 2006, с. 79]. Но дело в том, что в Византии никогда понятие «самодержавие» не употреблялось в значении всевластия, так же как слово «самодержавие» не являлось синонимом слова «самовластие». В «княжеских зерцалах» при изложении принципов организации верховной власти обычно подчеркивалась роль советного органа при императорах, а «самовластие» осуждалось. В одном из них – «Наставлении» («Поучении») Агапита (VI в.), обращенном к Юстиниану I, давались советы по управлению государством, в котором существовали Сенат (Синклит) и выборные магистратуры в центре и на местах, поэтому Агапиту не требовалось склонять императора к коллегиальной форме правления; он в большей степени сосредоточился на подборе лиц, участвующих в управлении государством (советников князя) [Агапит Римский, 1827].

Такая же позиция была сформулирована и в трудах более поздних византийских писателей (Льва Диакона, Михаила Пселла, Михаила Атталиата, Кекавмена и др.). В их произведениях часто употребляется слово «самодержец», но оно характеризует скорее территориальное пространство, находящееся под властью одного императора, а не объем его власти; называя каждого императора самодержцем, авторы и не помышляли о его единоличном самовластии.

Современный византинист Я. Н. Любарский, характеризуя политический идеал Михаила Пселла как «ограниченное самодержавие», употребляет термин «самодержавие» не в том смысле, в котором его воспринимали византийцы X–XIII вв., а в современном его понимании российскими исследователями, т. е. в значении неограниченной монархии³². У ученого возникла необходимость дать пояснение, используя в качестве дополнения прилагательное «ограниченное» в силу того, что византийские императоры восприняли от Римской империи ее политическую организацию в виде главы государства, сената и иерархии чиновников, как назначаемых, так и выборных, ограниченных, как правило, определенным сроком исполнения своих должностных обязанностей.

В основном при описании своего политического идеала большинство византийских мыслителей, писателей и поэтов ссылались на организацию власти в Риме, существовавшую при Октавиане Августе, сохраняющую республиканские политические институты: Сенат и иерархию выборных на определенный срок чиновников. Сам Август не называл себя императором, а только принцепсом – первейшим среди равных. Данте Алигьери (1265–1321) в трактате «Монархия», характеризуя свой политический идеал, также ориентировался «на совершенную монархию», существовавшую «при божественном монархе Августе». В его «идеальной монархии», как и в Риме при Октавиане Августе, сохраняются все республиканские институты и учреждения: выборный Сенат и традиционная иерархия выборных и срочных магистратур в центре и на местах. Мыслитель, рисуя свою идеальную монархию, в наибольшей степени заботился о ее территориальном единстве, а не форме правления, поэтому неоднократно повторял: «монархия, называемая империей» [Данте Алигьери, 1968, II, с. 305–306; IX, с. 305–306; XI, с. 312].

Отношение византийских писателей XI–XIII вв. к Синклиту как к высшему органу государственной власти, призванному обеспечивать социальную и политическую стабильность в стране, теоретически было всегда неизменным. Синклит для них являлся привычным, неотъемлемым органом власти, и ему приписывалась большая роль в управлении государством, решении всех важнейших вопросов внутренней и внешней политики.

Михаил Пселл добавлял к Синклиту, который также считал обязательным институтом организации верховной власти в стране, еще и наличие особого благомыслящего и широко образованного советника-философа, по-видимому, входящего в состав Синклита, необходимого «в гармоническом государстве» для поддержания «равновесия и порядка». Синклит он определял как высший совет, причем упоминал в его составе «о первых членах Синклита» [Михаил Пселл, 1978, с. 75], к которым относилось «избранное сословие, затем чины второй и третьей степени»; на торжественных заседаниях они выстраивались по рядам на расстоянии друг от друга [Михаил Пселл, 1978, с. 69–70, III], что позволяет предположить наличие у этого органа определенной структуры, а также отметить, что, по-видимому, Синклит вряд ли имел сугубо аристократический характер, как это было принято считать.

Лев Диакон (Х в.) в своей «Истории» пишет, что наиболее сложные вопросы всегда обсуждались с участием Синклита и патриарха³³; большую роль в принятии решений он также отводил советам прославленных мудрецов [Лев Диакон, 1988, с. 20–21, 24, 25, 26].

К сожалению, в современной исторической, филологической и философской литературе различие между приведенными понятиями, как и терминами, которые их обозначают, далеко не всегда наличествует, что способствует отсутствию договоренности между учеными о форме правления, существовавшей на Руси в XI–XIII вв.³⁴, как и в Византии XI–XIV вв. [Калделлис, Э., 2016, с. 17, 29 и др.]. Кроме того, во многих исследованиях не выделены элементы формы государства: форма правления, форма государственного устройства и государственный (политический) режим. В некоторых современных работах эти элементы либо подменяются один другим, либо совмещаются – наиболее часто форма правления и государственный (политический) режим, или вместо объявленной в тексте формы государственного устройства анализируется форма правления.

Понятийный ряд правоведения также небезупречен. Средневековая правовая мысль представлена следующими основными понятиями: правда, закон, справедливость, истина и благодать. Все они существуют и поныне, но некоторые до сих пор не имеют дефиниций, иные – дискуссионны. При этом совершенно не учитывается, что отдельные слова (кроме истины и благодати) меняли свою этимологию и сами изменялись по содержанию, когда одно из них определяло другое и наоборот, т. е. речь идет об изменении их исторического значения в смысле его расширения или ограничения в рамках соответствующей эпохи.

В случае если современные ученые не придут к соглашению о методиках исследования текстов средневековых памятников (о чем писали еще дореволюционные ученые [Ключевский, В. О., 2003, с. 279; Князьков, С. А., 1906, с. 5, 7, 8, 10, 15 и др.; Вальденберг, В. Е., 2006, с. 13–15], то не только согласия, но и адекватного анализа их достигнуть будет весьма затруднительно.

Термин «закон» был известен на Руси еще до принятия христианства. В «Повести временных лет» сообщается, что все племена «от рода словенска нарекошася поляне, древляне от словен» и другие племена «имяху бо обычаи свои, и закон отец своих и предания»³⁵. В этот период понятия «обычай» и «закон» употреблялись в одинаковом значении – как правила поведения, сложившиеся исстари или исходящие от князя, но далее их значения расходятся. С принятием христианства термин «закон» сакрализуется и ему придается высшее значение: Законы Бога, Законы Моисея, Законы Вселенских соборов и т. п. Однако понятие «закон» с приданием ему высшего значения и нравственной характеристики не утрачивает и своего конкретного юридического содержания: не красть, не убивать, не поджигать, не прелюбодействовать, не завидовать, не лгать, не лжесвидетельствовать «не пожелать ничего, что у ближнего твоего»³⁶. Возникает некое соединение нравственного и юридического значения закона.

Наряду со словом «закон» на Руси искони существовал и термин «правда», включавший в свое содержание множество значений: справедливость, добродетель, честность, обет, обещание, но и свод правил, законы, отсюда «Русская правда» – сборник правовых норм, правил. При этом дать «правду» означало рассмотреть судом дело по иску или обвинению независимо от результата³⁷. Так, в Поучении Владимира Мономаха: оправдайте вдовицу, сироту и т. п., т. е. дайте им скорый и правый (справедливый) суд.

В современном понимании слово «оправдать» имеет иное значение, под ним понимается признание судом подсудимого невиновным³⁸; признание правым; признание допустимым в силу чего-нибудь (если речь идет о поступке); проявление себя достойным чего-нибудь (например, оказанного доверия); официальное удостоверение правильности чего-нибудь (например, оправдательный приговор)³⁹.

От слова «правда» образовано множество отдельных прилагательных и словесных формул: правая грамота – документ, удостоверяющий сторону по делу об удовлетворении ее требований; правый свидетель – свидетельствующий истинно по правде; правый суд – надлежащий судебный орган, обладающий законным правом судить и миловать.

В Словаре русского языка XI–XVII вв. приводится 17 значений термина «правда», причем большинство из них относятся к юридической деятельности⁴⁰. В словаре В. И. Даля правда понимается как истина на деле, правосудие, справедливость, честность, неподкупность, добросовестность, праведность, законность, безгрешность и одновременно: право суда, власть судить, карать и миловать, суд и расправа⁴¹. Особенность этого понятия, как и термина, его обозначающего, заключается в совмещении юридического и религиозно-этического (т. е. нравственного) содержания: истина, справедливость, правдивость, честность. Антонимами к слову «правда» являются беззаконие, несправедливость, непорядочность, неправда – т. е. как в первом, так и во втором случае юридические и нравственные критерии совмещаются.

При рассмотрении понятия «справедливость» следует отметить, что до настоящего времени оно остается дискуссионным как по значению, так и по занимаемому месту в юридической терминологии.

Например, В. С. Нерсесянц вводит справедливость в содержание права, отмечая, что «право обладает такими формально-содержательными (но не фактически-содержательными!) свойствами и характеристиками, как формально-всеобщая равная мера, свобода, справедливость» [Нерсесянц, В. С., 2023, с. 31–32].

В свою очередь О. В. Мартышин рассматривает справедливость как «идеал жизни общества, а следовательно, государства и права как ее составных частей» [Мартышин, О. В., 2000, с. 14].

Другие современные историки и правоведы считают справедливость не юридической, а философской категорией, применимой к любым понятиям, ибо справедливым и несправедливым может быть абсолютно все.

В то же время заслуживает внимания замечание С. В. Мирошник о том, что если рассматривать справедливость как правовую категорию, то закономерно возникает вопрос о ее критериях, и вот здесь обнаруживаются трудности, так как ее невозможно отразить в праве [Мирошник, С. В., 2021, с. 34].

В средневековой русской политико-правовой мысли справедливость рассматривалась как «качество Бога», к которому должны все стремиться, никогда ее не достигая.

В этом же семантическом ряду особое значение приобретает термин «истина», но ей в православной конфессии христианства дается четкое определение: «Истина есть Христос», соответствовать истине – выполнять все Заветы Иисуса Христа, изложенные в Евангелиях, приближающие человека к Спасителю, делающие его богоподобным, соответственно, достойным вечной жизни.

Впервые теоретическое обоснование соотношение закона и истины получило в политическом трактате митрополита Илариона «Слово о Законе и Благодати». Согласно концепции митрополита Илариона первоначально Создатель предусмотрел жесткое подчинение всех людей законам, начертанным Им перстом на скрижалях, врученных Его избраннику – пророку Моисею. Соблюдение данных законов предусматривало спасение всех людей на земле от взаимного истребления. Тем самым Бог сохранял свое творение – человека, предусматривая, что человечество, подобно нечистому сосуду, будет вначале омыто водой – законом, затем, очистившись, сможет принять молоко Благодати. «Прежде тень – закон, потом она, Истина – свет» [Иларион, 1994, с. 31–32, 33]. Человечество подчиняется законам, данным Богом Моисею, только до познания Истины, воплощенной в учении Христа. Всем людям, воспринявшим учение Христа и выполняющим Его заповеди, Всевышним даруется Благодать, которая «путеводит» ими, помогая правильно понимать Истину и воплощать ее в своей деятельности. Людям, воспринявшим Истину и реализующим ее требования в своем поведении, не будет нужды «тесниться в законе», ибо они смогут уже «свободно ходить в Благодати» [Иларион, 1994, с. 41], поскольку всегда будут поступать нравственно, справедливо и добродетельно, сохраняя Божественный дар Благодати, соединяющий их любовью с Богом и всем человечеством.

Иларион отметил, что ограниченность Ветхозаветных Законов заключается в том, что они предназначались только для одного народа – иудеев, поэтому срок их действия ограничен. Новое же учение (Новый Завет) щедро простирается во все края земли и предназначается для всех людей независимо от их расы и национальности: «Закон прежде всего стал и вознесся в малом и отошел, христианская вера же после придя первейшей стала и распространилась на множество языков (народов) и всю землю объяла и как вода морская покрыла ее» [Иларион, 1994, с. 45].

Таким образом, Иларион впервые теоретически вполне исчерпывающе сформулировал взаимоотношения Закона и Истины (христианской нравственности), опираясь на основную средневековую терминологию: Закон – Правда – Истина – Благодать. В этом ряду Истина не равнозначна ни Правде, ни Закону, потому что Истина есть Христос. Благодать же – божественный дар Всевышнего людям, задача которого в просвещении человечества и помощи ему в освобождении от жестких пут Закона и обретении свободы. Но при отсутствии доброделания в поведении и деятельности человека Божественный дар Благодати с него «совлекается», и он как бы лишается божественной защиты и вечной жизни. «Это хорошо понимали уже в Древней Руси, подчеркивая, что любой закон – государственный или моральный – есть лишь средство (как костыли для больного) на пути к более высокой цели, цели достижения совершенной духовной жизни через благодать Божию» [Поляков, А. В., 2001, с. 329–330].

Завершая наш анализ, следует отметить, что в позднем Средневековье и Московском государстве в выстроенном нами ряду правовых понятий и обозначаемых ими терминов произойдут существенные изменения. После принятия Судебников и других законов нормы права, содержащиеся в них, стали восприниматься как обязательные правила поведения, исходящие от высшей власти и снабженные санкцией за неисполнение или нарушение. Закон стал формой внешнего выражения этих правил, его понимание изменилось, да и сакральность заметно уменьшилась. Понимание правды, напротив, расширилось в своем содержании, приблизившись к истине. Правый суд стал пониматься как правосудие, правое государство, в котором соблюдаются законы и суд вершится по правде. Митрополит Макарий, венчая Ивана IV в написанном им Чине венчания, завещал государю: «…за обидящих же стой царьскы и мужескы, не попускай и не давай обидити не по суду и не по правде»⁴².

А. М. Курбский утверждал, что законы, принимаемые от имени государства, должны быть праведными – не жестокими и не содержащими неисполнимых требований, в данном случае имея в виду, что закон прежде всего должен быть принят в установленном порядке, согласно ст. 98 Судебника 1550 г., а не по произволу царя [Курбский, А. М., 2001, с. 499; 509–613; Лихачев, Д. С., ред., 1993, с. 179]. Но это уже другая тема, касающаяся позднего Средневековья – Московского государства, и совместить их в одной статье затруднительно.

Обсуждение и заключение

Подводя итоги проведенному исследованию, мы приходим к следующим выводам:

во-первых, любая система знаний нуждается в устойчивом и обоснованном понятийно-категориальном аппарате;

во-вторых, ценность понятийно-категориального аппарата любой, в том числе средневековой, политико-правовой науки обосновывается точной интерпретацией и использованием слов и устойчивых оборотов, выраженных в понятиях и категориях с учетом их исторического содержания;

в-третьих, недопустимо без должной аргументации применительно к русскому средневековью использовать современный понятийно-категориальный аппарат, поскольку это приведет к подмене понятий или их отождествлению и, соответственно, неоправданному сужению или расширению их содержания и в конечном итоге – неадекватным научным выводам.

About the authors

Natalia M. Zolotukhina

Russian State University of Justice

Author for correspondence.
Email: nzolotuhina@list.ru

Dr. Sci. (Law), Professor, Chief Researcher of the Theory of Law, State and Judicial Power Department

Russian Federation, Moscow

Tatiana V. Vlasova

Russian State University of Justice

Email: t_vlasova@list.ru
ORCID iD: 0000-0001-7371-9719

Cand. Sci. (Law), Associate Professor, Associate Professor of the Theory of Law, State and Judicial Power Department

Russian Federation, Moscow

References

Supplementary files