About the Political (State) Terminology of Medieval Russia (XI–XVI Centuries) and its Genetic Connection with Byzantium (X–XV Centuries)

Full Text

Введение

Без выяснения семантики и этимологии основных политико-правовых терминов в понятийном аппарате средневековых мыслителей с учетом эволюционных изменений, произошедших в их содержании за длительный исторический период, невозможно адекватно определить форму государства, а также содержание политических и правовых учений на различных этапах развития государственности в течение Средних веков как в России, так и в Византии. В настоящее время не выработано единого подхода к определению значений терминов этой группы, а также их изменениям в процессе эволюционного развития. Такая ситуация привела к существенным различиям в толковании основополагающих понятий, употребляемых в произведениях средневековых мыслителей, писателей и публицистов, а следовательно, и сущностной оценке их политико-правовых взглядов. В государствоведении это касается таких терминов, как самодержавие, единодержавие, единовластие, самовластие, самоволие, автократия и абсолютизм, а также теократия, теология, тирания, деспотия, и всех производных от них словообразований. В правоведении – терминов обычай, закон, правда, право, истина, справедливость и благодать. Эти группы терминов относятся к разным, но взаимосвязанным общественным явлениям – государству и праву. В данной статье речь пойдет о терминах, используемых в государствоведении.

Для разрешения проблемы в целом, как и ее отдельных частей, необходим анализ исторических и социально-политических условий, существовавших в обеих странах – Руси и Византии – в период Средневековья, а также уровня их общекультурного развития.

Теоретические основы. Методы

И. С. Чичуров в начале 90-х гг. ХХ в. вполне справедливо утверждал, что, учитывая тесные взаимоотношения Руси и Византии, необходимо сопоставление их средневековой политико-правовой идеологии, остающееся «нерешенной исследовательской задачей» [1, с. 17]. Он предложил при осмыслении отечественной средневековой политической мысли применять сравнительно-исторический метод, предоставляющий возможность оценки идейного содержания изучаемых произведений не только «изнутри», но и в контексте политических идей близких ему сочинений, принадлежащих «…одной и той же исторической эпохе, относящихся к одной и той же культурно-исторической традиции, касающихся и одной и той же темы, вызванных к жизни сходными конкретно- историческими ситуациями», поскольку без такого сопоставления изучение поставленных проблем будет неполным и неадекватным [1, с. 5].

Мы воспользовались сравнительно-историческим, системным, догматическим и герменевтическим методами исследования, а также общими логическими приемами при анализе политико-правовой терминологии, получившей наиболее полное выражение в произведениях русских и византийских средневековых писателей, историков и хронографов как светского, так и духовного профиля.

Результаты исследования

При изучении средневековой политико-правовой теории, равно как и законодательства и процесса правоприменения, следует учитывать, что российское Средневековье знает два периода своего государственно-правового развития: ранний – домонгольский (условно называемый Киевским (X – середина XIII в.) и поздний – Московский (середина XIII – XVI в. включительно) при значительных отличиях формы государства в каждом из ее элементов. В Византийской империи элементы формы государства, если их рассматривать в греческом варианте, в основном сохранялись в традиционном виде весь период ее существования (IV–XV вв.).

В историографии русского Средневековья именно форма правления в первом (домонгольском) периоде и ее последующая эволюция в Московском государстве вызывает наибольшее количество споров в современной исторической, философской и историко-юридической литературе. Причем пограничные зоны в называемых учеными ее вариантах дистанцируются от раннефеодальной монархии до демократической республики.

В большинстве дореволюционных исследований формой правления в Киевской Руси называлась монархия. В советский период С. В. Юшков, выделив ряд характерных черт, предложил уточнить ее в виде формулы «раннефеодальная монархия» [2, с. 14]. В настоящее время этот подход тиражируется как в большинстве учебников по «Истории государства и права России» и «Истории политических и правовых учений России», так и во многих трудах ученых, с выделением двух аристократических (феодальных) республик Новгорода и Пскова. Вопрос о необходимости раскрытия этой формулы (раннефеодальная монархия) ставился во время исторической дискуссии 1968–1971 гг., предпринятой Институтом истории АН СССР, проводимой на страницах журнала «История СССР», однако не обсуждался ни в процессе данной дискуссии, ни в дальнейших исторических и историко-правовых исследованиях.

А. А. Горский отмечает, что «одной из самых ожесточенных дискуссий в исторической науке» является вопрос о том, в каком виде был феодализм в России и был ли он в ней вообще, или историки Нового и Новейшего времени воспользовались разработанной во французской историографии XVIII в. «классической моделью» феодализма как «вассально-ленной системы» и «приложили ее к русской истории» [3, с. 65]. В настоящее время у исследователей появились сомнения в достоверности такого определения применительно к организации верховной власти в указанный период, чему способствовали новые открытия, введение в научный оборот ранее неизвестных источников, критическое осмысление устаревших «моделей» в современной исторической и историко-правовой науках, а также предпринятое издательством «Языки славянской культуры» новое широкомасштабное издание Полного собрания русских летописей для научной общественности и читателей, интересующихся историей России, что позволит более глубоко проникнуть в социально-политические отношения в раннем Средневековье.

Рассматривая этот вопрос, прежде всего следует отметить, что приобретение княжеской власти совершалось двумя способами: по наследованию и по избранию. Причем как на Руси, так и в Византии этот факт не имел законодательного оформления. В России «…с половины XII в. такое мирное совпадение двух начал преемства нарушается во всех землях… фактически берет перевес начало избрания» [4, с. 58], что неизбежно влечет за собой и возможность изгнания избранного князя, если он не соответствует условиям заключенного с ним на вече договора (ряда) и не находится в «одиначестве» с избравшим его народом.

В настоящее время благодаря привлечению более широкого круга источников были получены очевидные доказательства, свидетельствующие, как пишет П. В. Лукин, о политическом значении веча как собрания жителей городов, в котором принимали участие представители разных слоев населения, о его самостоятельной роли, начиная с XII в., в жизни целого ряда древнерусских земель [5, с. 145–147], что позволяет, наряду с другими фактами, говорить о наличии признаков республики в организации и осуществлении государственной власти в период существования Древнерусского государства.

Как нам представляется, если при анализе формы государства, относящейся к далекому прошлому (в нашем случае к Средним векам), пользоваться достижениями и инструментарием современной науки теории государства и права, различая при этом все элементы, входящие в состав понятия форма государства, а именно форму правления, форму государственного устройства и государственный режим, не путать их, совмещая одно с другим, не подменять (наиболее частый вариант совмещения: форма правления с государственным режимом), не сравнивать, например, республику с демократией, то, пользуясь всеми этими понятиями и их определениями, учитывая при этом терминологические особенности понятийного аппарата средневековых мыслителей и законодателей, возможно достичь наиболее адекватного представления об организации государственной власти в тот или иной исторический период.

В. Е. Вальденберг, исследовавший древнерусские политико-правовые учения о пределах царской власти «от Владимира Святого до конца XVII века», пришел к выводу, что в них «на понятие неограниченности [верховной власти] нет и намека» [6, с. 13–14]. Великий князь в домонгольский период был ограничен дружинным советом, с одной стороны, и вечем – с другой. Впоследствии власть князя, а затем и царя в Московском государстве ограничивалась Боярской думой, а с середины XVI и до середины XVII в. – Земским собором как сословно-представительным органом. В. Е. Вальденберг попытался выяснить причину, по которой в исследовательской литературе сложилось и поддерживается длительное время почти общее мнение о том, что власть князя, а затем и царя в течение всего Средневековья в России была неограниченной, более того – абсолютной. В процессе предпринятого исследования он установил, что такое представление о форме правления начиная с X в. и включительно по первую половину XVII в. соответствует современному, а не историческому прочтению и употреблению термина «самодержавие», как и обозначаемого им понятия. Ученый обнаружил, что «отождествление самодержавия с неограниченностью, которое систематически проводил Карамзин, принималось всеми последующими историками вплоть до появления в 1882 г. книги В. Ключевского “Боярская дума”, где этому отождествлению нанесен был решительный удар» [6, с. 14; 7, с. 201].

В. О. Ключевский выступил против применения термина «самодержавие» в значении «абсолютная монархия» ко всему российскому Средневековью. В «Курсе русской истории» ученый вполне определенно высказался об историческом значении термина «самодержавие»: «Древняя Русь не знала такого взгляда, не соединяла с идеей самодержавия внутренних и политических отношений, считая самодержцем только властителя, независимого от внешней силы» [8, с. 157].

В. Е. Вальденберг, подводя итог значению смыслового понятия термина «самодержавие», согласился с В. О. Ключевским в подходе к анализу политических терминов, подтвердив его вывод о том, что эти термины «…имеют свою историю, и мы неизбежно впадем в анахронизм, если, встречая их в памятниках отдаленного времени, будем понимать их в современном нам смысле» [6, с. 15; 7, с. 199]. Анализом «древнерусских учений о пределах царской власти» он убедительно подтвердил вывод В. О. Ключевского о том, что с самодержавием [средневековое] общество соединяло мысль о внешней независимости страны [6, с. 14–15].

О. И. Чистяков также считал ошибочным утверждение о том, что «с Ивана III в России устанавливается самодержавие». По его мнению, «это верно в том смысле, что Иван III, завершивший освобождение Руси от татар, “сам держал” свой княжеский стол, независимо от Орды. Однако говорить о самодержавии в полном смысле слова, т. е. о неограниченной монархии в XV и даже XVI в., еще не приходится. Власть монарха была ограничена другими органами раннефеодального государства, прежде всего Боярской думой» [9, с. 88].

Е. В. Климов, изучавший титулатуру правителей Древней Руси, установил: «В начальный период существования государства для общества и правителя титульная иерархия не имела особого значения». Титул «великий» впервые появляется в русско-византийском договоре 944 г.: «…к царскому титулу византийского правителя добавили приставку “великий”, такую же, как и в титуле князя Игоря: “…великыи князь Рускый и бояре его да посылають на то въ Греки к великим царемъ Грецкым…”. Договаривающиеся стороны здесь равны, несмотря на разные титулы» [10, с. 153–154]. В этот период в летописях употребляются такие титулы, как: князь, великий князь, царь, каган – практически в одинаковом смысловом значении²⁹. Е. В. Климов пришел к вполне обоснованному выводу о том, что «…в домонгольский период для русского общества в целом, и для правящей элиты в частности, четкой иерархии титулов не существовало. Все титулы – “император”, “царь”, “хакан”, “король”, “князь” – были равны» [10, с. 157]. Термин «самодержец» непосредственно в титулатуру правителей того времени не включался. Но иногда он появлялся, в основном для обозначения самостоятельности и суверенности того или иного князя или защиты им независимости своего княжества.

Та же ситуация сохраняется и в позднем Средневековье. Например, в «Повести о Темир Аксаке» (Тимуре) великий князь Василий I Дмитриевич назван самодержцем в связи с тем, что он не допустил осуществления злого замысла Темир Аксака русскую землю полонить «подобно новому Батыю». Василий I собрал большое войско, с которым двинулся к Ельцу, приказав всем «наместникам своим и властелям, и воеводам градским усилить укрепления и собрать всех воинов» [11, с. 235–236]. Кроме того, по совместному с митрополитом Киприаном решению из Владимира доставили икону Владимирской Божьей матери, которую по прибытии в Москву весь народ молил о спасении Москвы от нашествия поганого Темир Аксака и избавлении [русского народа] от пленения врагами, от огня, и меча, и внезапной смерти [11, с. 237–238]. Когда же большое русское войско под командованием Василия I вышло навстречу Темир Аксаку, расположившемуся под Ельцом, то могущественный Темир Аксак, увидев наше великое войско, «убоялся» и отказался «воевать Русскую землю». В результате «…город наш Москва цел и невредим остался, а Темир Аксак – царь возвратился назад и ушел в свою землю» [11, с. 239]. Таким образом, великий князь Московский Василий I своими усилиями и по милости Богородицы спас страну от нашествия страшного железного хромца – Тимурленга.

Великий Московский князь Василий II в длительной кровопролитной междоусобной тридцатилетней войне победил своих соперников – претендентов на Московский престол (князей Дмитрия Шемяку, Василия Косого и Дмитрия Красного), в связи с чем летописец назвал его «Богомъ вразумляемым великодръжавнымъ Василием Васильевичем, въ благочестии цветущим царем всея Русии»³⁰, имея в виду распространение его власти на все входящие в состав Руси (на тот момент) земли.

Московский великий князь Иван III благодаря продуманному стратегическому плану добился полной победы над ханом Ахматом (без сражения) во время великого противостояния русского и ордынского войск по обоим берегам р. Угры (1480 г.), освободив Россию от зависимости от Орды; он же проявил недюжинные таланты и блестящий ум, сумев «…всего за два с небольшим десятка лет, 60–80 гг. в XV веке, превратить великое княжество Московское… в Русское государство, князья [которого] становятся государями всея Руси» [12, с. 121]. В это время летописец начинает употреблять термин «самодержец» применительно к великому князю, но не «довольно систематически», как полагает Е. Г. Рабинович [13, с. 705], а в единичных случаях, когда считает необходимым подчеркнуть, самостоятельность и независимость власти великого князя, показав, что он является суверенным правителем всей подвластной ему территории. Во всех остальных случаях летописец систематически называл его просто великим князем³¹.

Сына Ивана III – Василия III летописцы тоже постоянно называли «великим князем всея Руси» или просто «великим князем»³². Но когда Василий III отвоевал у Литвы «искони русскую землю… свою отчину и дедину» и вошел «съ своею братьею, и зъ бояры, и съ всеми въеводы и съ розными чины съ великою славою въ град Смоленеск» и был встречен всеми смолянами во главе с епископом смоленским Варсонофием, тот, обратившись к нему с приветственным словом, сказал: «Божией милостию радуйся и здравствуй, преславный царю Василей, великий князь, вся Руси самодержец, на своей отчине и дедине града Смоленска на многая лета»³³. В данном случае главное внимание летописца было сосредоточено на отвоевании Василием III у Литвы и присоединении к России издревле принадлежащих ей смоленских земель с городом Смоленском. Нет никаких оснований считать, что он называет термином «самодержец» единоличное всевластие великого князя.

Необходимо также учитывать и тот факт, что великие московские князья в XV–XVI вв. полным всевластием не обладали (как и их предшественники в Древней Руси³⁴). При Иване III все серьезные решения в стране, в том числе введение новых законов, принимались по обычаю всей общей думой с утверждения государя: «По государева и великого князя указу и по боярскому приговору» [14, с. 13]. В Судебнике 1550 г. этот обычай был возведен в закон, которым Думе официально присваивались законодательные полномочия: «А которые будут дела новые, а в сем Судебнике не написаны, и как те дела с государева докладу и со всех боар приговору вершается, и те дела в сем Судебнике приписывати»³⁵.

Великий князь Иван IV Васильевич, официально принявший титул царя в 1547 г., первым стал развивать мысль о самодержавии как о полной независимости царской власти не только от «советников», но и вообще свободной во всех своих действиях. Однако «на деле царь Иван не был государем, каким хотел вообразить себе самодержца» [15, с. 20–21]. К тому же в то время «воззрения на власть государя как на власть абсолютную не сложилось еще в Московском государстве» [15, с. 21–22]. В стране существовала Боярская дума с совещательными и законодательными полномочиями, а с середины XVI в. начали собираться Земские соборы, на которых разрешались все важнейшие для страны социальные, экономические, политические и международные проблемы. Первым стал Земский собор 1549 г., за которым последовала череда других, более расширенных представительных соборов, обусловивших становление в России сословно-представительной монархии как формы правления, просуществовавшей целое столетие [16, с. 14–88; 17, с. 55–91].

Однако в отношении термина «самодержавие» есть и другие соображения, препятствующие его пониманию в значении сосредоточения всевластия в руках правителя. Для более полного обоснования необходимо выяснить несколько вопросов: как и когда появилось слово «самодержавие» в русском языке, каковы его морфологический состав и этимология?

Р. Г. Скрынников утверждает, что слово «самодержец» является дословным (калькированным) переводом греческого слова «автократор», пришедшего на Русь из Византии, став основным переводом слова «самовластец» [18, с. 79].

Начнем свои возражения против такого перевода, во-первых, с синонимического употребления слов «самодержец» и «самовластец». Как видно из материалов, собранных И. И. Срезневским, свобода воли есть величайший дар Всевышнего человеку, воспринявшему учение Иисуса Христа и следующему Его Заветам в своем поведении. Дар этот сопровождался возложением на него ответственности за все свои действия. Если он будет употреблять свою свободную волю, «двигаясь к добру» и совершая «доброделания», то «Бог, да введет его в рай»³⁶, если же он не будет творить «доброделания» или еще хуже – станет стремиться «ко злу», то Божественный дар с него «совлекается» и он за свое «злоденство» понесет ответственность перед Богом (по смерти на Страшном суде) и людьми – на земле, т. е. перед гражданскими властями. От свободы воли христианское учение отличает отсутствие «самовольства» (произвола), определяемого как «корень грехов нам самоволство есть»³⁷.

Во-вторых, нам представляется, что слова «самодержец» и «самодержавие» вообще не византийского, а древнеславянского происхождения, так как каждое из них состоит из двух слов: самъ и дъержу, с прибавлением суффикса ава – самодержавие (стар. самодържьство). По своему смысловому содержанию и морфологическому составу они восходят, скорее всего, к старославянским языкам: славянскому – дръжава, русск. и укр. – держáва, «государство», белор. – дзяржáва, болг. – държáва – «государство», сербохорв. – држава, словенск. – držâvą, словацк. – dŕžava, чешск. – država, польск. – dzierżawa³⁸.

`

К вышеприведенным возражениям против перевода слова «автократор» как самодержец следует добавить еще одно: первое слово – авто, переведенное с греческого как сам, воспринимается при таком переводе без учета его сложной семантической эволюции, ибо, как убедительно доказал филолог М. Н. Саенко, «…первоначальным значением слова “sam” в греческом языке было – “тот же”, а “сам” в значении – “один” (alone) появилось позже». В качестве примера М. Н. Саенко привел греческий текст Илиады XII: 225: «οὐ κόσμῳ παρὰ ναῦφιν ἐλευσόμεθ᾽ αὐτὰ κέλευθα» («но от судов не в устройстве мы тем же путем возвратимся» (выделено М. Н. Саенко) [19, с. 86–87, 90]³⁹. Второе слово crato означает власть, а не государство, поскольку государство у древних греков называлось Πολιτεία (Платон), а не crato.

К семантическим изысканиям М. Н. Саенко добавим мнение И. И. Срезневского относительно первоначального значения слова «само» в древнерусском языке: само-семо – сюда; само и онамо – туда и сюда, во все стороны; само и само – туда и сюда; само – очень «тобѣ здѣсе не само много быти, а того дѣла тобѣ вскорѣ не лзѣ управити»; самовидец – очевидец, свидетель⁴⁰. Варианты «сам» в значении – «один» (alone) [19, с. 89] относительно греческого языка отсутствуют и у И. И. Срезневского в древнерусском языке, на что он также обратил внимание.

Однако все эти соображения не учитываются многими современными исследователями, принимающими только положение о том, что термин «самодержавие» в качестве калькированного перевода византийского слова «автократор» всегда употреблялся на Руси и в Византии в значении всевластия, т. е. абсолютной власти Правителя; к тому же с восприятием его еще и как фактора формирования монархического сознания, якобы издавна присущего русскому народу [20, с. 5, 10; 21, с. 15]. Даже известные историки В. Б. Кобрин и А. Л. Юрганов назвали свою статью «Становление деспотического самодержавия в средневековой Руси» (курсив наш. – Авт.), заявив, что в заглавии они обозначили историческую проблему, находящуюся «сегодня в центре внимания научных споров» [22, с. 54]. Истоки «деспотического самодержавия» авторы статьи обнаруживают в раннем Средневековье и, проведя их через века, констатируют их полную реализацию при Иване IV Грозном [22]⁴¹. В статье отсутствуют какие-либо оговорки об исторической и современной этимологии термина «самодержавие» и обозначаемого им понятия. Формулу «деспотическое самодержавие» авторы вообще не раскрывают, в том числе не указав, что входящее в ее состав слово «деспот» в раннее Средневековье имело совершенно другое смысловое значение: «…первоначально со времен Юстиниана I (482–565; император 527–565), один из титулов византийского императора, затем, с 60-х гг. XII в., второй титул в империи между автократором и севастократором. Титул деспота получали сыновья и зятья императоров, цари Болгарии, короли Венгрии и Сербии…»⁴² (курсив наш. – Авт.). Только в Новое время слово «деспот» приобретает другую этимологию, начав употребляться в качестве синонима слову «тиран». Так что остается непонятным, как понимается в вышеуказанной статье формула «деспотическое самодержавие», к каким историческим этапам в государственном строительстве России допустимо ее применение и возможно ли вообще такое словосочетание.

Термин «тиран» в Древней Греции, Риме и Византии воспринимался и, соответственно, применялся неоднозначно. В Византии тиранами в большей степени называли лиц, незаконно узурпировавших верховную власть, в отличие от добровольно избранных или получивших ее по наследованию претендентов. В XI–XII веках «тираническим» называлось любое правление, полученное путем незаконного захвата власти: посредством мятежа, обмана, заговора и убийства, а человек, незаконно захвативший власть, именовался тираном независимо от того, какими методами и способами он эту власть реализовывал⁴³.

Но иногда все-таки слово «тиран» в нашем современном значении характеризовало жестокое и незаконное управление людьми властвующим лицом. В этом случае речь шла скорее о государственном режиме, нежели форме правления, поскольку тираном в этом смысле мог оказаться правитель, находящийся во главе как республики, так и монархии. В Новое время слова «деспот» и «тиран» стали употреблять в качестве синонимов со значением бесчеловечного, злодейского, авторитарного, насильственного властвования. Поэтому при исследовании необходимо выяснять, в каком значении использовался термин «тиран» применительно к тем или иным историческим условиям.

Выше мы показали, что никакого самодержавия в современном значении этого слова (абсолютная верховная власть) не было в России как в раннее, так и позднее Средневековье. Тем более не было его и в Византии. Слово «самодержавие» вообще неизвестно византийской литературе, оно появилось в произведениях византийских мыслителей, писателей и публицистов исключительно благодаря переводу с греческого на русский язык терминов «автократор» как «самодержец», «автократия», соответственно, как «самодержавие», а все василевсы стали именоваться «самодержцами»⁴⁴. Между тем термин «автократор» далеко не всегда применялся только к василевсам, он мог вручаться военным стратигам, которым Синклит поручал руководство той или иной масштабной военной операцией; его давали также победившим в том или ином значимом сражении полководцам, а избранного правителя в Византии вообще было принято называть василевсом.

Историк Кассий Дион, живший в III в. н. э., сообщил, что звание «император» Октавиан Август (он называет его Цезарем) получал неоднократно, а в свое пятое консульство единолично был удостоен его в седьмой раз. Однако переводчик «Римской истории» Диона Кассия А. В. Махлаюк утверждает, что Кассий Дион на сей раз ошибся, ибо тогда же одновременно с Октавианом был провозглашен императором за воинские заслуги и Марк Красс, о чем свидетельствуют сохранившиеся греческие надписи, в которых он именуется автократором [27, с. 57], т. е. надо понимать, что такое звание могли получить сразу несколько отличившихся в сражениях военачальников⁴⁵. Кассий Дион сообщает далее, что звание императора «…согласно древнему обычаю присваивалось военачальникам за добытые ими победы, его он (Август) неоднократно получал за свои подвиги и раньше, и впоследствии, так что двадцать один раз провозглашался императором» [27, с. 107; 28, с. 12]. Далее Дион поясняет, что он «имеет в виду другое» [звание], то, «…которое означает обладание высшей властью и было присвоено его отцу Цезарю, его детям и потомкам» [27, с. 107]. Таким образом Дион, обращаясь к читателям, просит их не путать двоякое значение звания «император». Сам Август категорически запретил употреблять в отношении себя такие слова, как «царь, монарх и даже господин», объявив себя только первоприсутствующим в Сенате, т. е. «princeps senatus» [25, с. 95]. При нем сохранялся выборный Сенат, куда могли быть избраны люди из всех сословий, с учетом их нравственного облика, образованности и деловой характеристики; на Сенате обсуждались все серьезные вопросы, касавшиеся государства, и принимались законы. Кроме того, при Августе был учрежден еще и Совет сроком на полгода, члены которого избирались по жребию на заседаниях Сената. Сохранялись выборные и срочные высшие должности в государстве: консулов, народных трибунов и судей всех рангов. Консулам и трибунам выбирались также по два помощника (товарища).

Кроме ранее существующих должностей Августом были установлены еще и новые. Светоний полагает, что он ввел их для того, «чтобы больше народу участвовало в управлении государством». Он учредил «…новые должности: попечение об общественных постройках, о дорогах, о водопроводах, о русле Тибра, о распределении хлеба народу, городскую префектуру (Рима и всех городов в провинциях), комиссию триумвиров для выборов сенаторов… после долгого перерыва назначил цензоров, число преторов он увеличил…»⁴⁶. При Августе все должностные лица избирались «собранием граждан на Марсовом поле», и только при Тиберии избирать судей стали сенаторы [28, с. 15].

Как представлял себя сам Август, можно узнать из надписи от первого лица, высеченной на камне в греческой и латинской версиях, найденной в 1555 г. в Анкаре на стенах местного храма Рима и Августа и в Аполлонии (Писидия в Малой Азии) на платформе, где установлены статуи Августа, Тиберия, Ливии, Германика и Друза:

«5. 1. Диктатуру, дававшуюся мне и в мое отсутствие, и в моем присутствии и народом, и сенатом, когда консулами были Марк Марцелл и Луций Аррунций, я не принял. 2. Я не отказался при крайней недостаче пищи от заботы о продовольствии и этим так распорядился, что за немного дней все государство на свои средства и своею заботой от страха и существовавшей тогда опасности я освободил. 3. Консульство, тогда мне предложенное, годичное и постоянное, я не принял.

6. 1. …по общему согласию сената и римского народа я был единственный избран попечителем законов и нравов с высшей властью. Никакой должности, дававшейся вопреки отеческим обычаям, я не принимал. 2. То, что тогда сенат через меня совершить желал, я выполнял, пользуясь трибунской властью. И в самой этой должности коллегу сам по своей воле у сената просил и принимал…
7. 1. Триумвиром для устройства государства я был непрерывно десять лет. 2. Первоприсутствующим в сенате я был до того дня, когда писал это, в течение сорока лет…
8. 1. Число патрициев я увеличил, будучи консулом в пятый раз, по велению народа и сената…
9. 3. Многие другие народы испытали верность римского народа, когда я был первоприсутствующим, у которых прежде с римским народом не было никаких посольских и дружеских отношений…
10. 1. В шестое и седьмое консульство, после того как Гражданские войны я погасил, с общего согласия став верховным властелином, государство из своей власти я на усмотрение сената и римского народа передал. 2. За эту мою заслугу постановлением сената я был назван Августом, и лаврами косяки моего дома были покрыты всенародно, и гражданский венок над моей дверью был закреплен, и золотой щит в Юлиевой курии был поставлен, надпись на каковом щите свидетельствует, что его сенат и народ римский дали за мужество, милосердие, справедливость и благочестие. 3. После этого времени я превосходил всех авторитетом, но власти имел не больше, чем другие, кто были у меня когда-либо коллегами по должности.
11. 1. Когда тринадцатое консульство я исполнял, сенат и всадническое сословие, и весь римский народ назвали меня отцом отечества, и чтобы это было записано в вестибюле моего дома и в курии Юлиевой, и на Августовом Форуме под квадригами, которые мне по постановлению сената поставлены, указал. Когда я это писал, мне шел семьдесят шестой год» [25, с. 190–191, 198].

Наконец, о каком самодержавии, причем в современном значении этого термина, можно говорить применительно к Византии? При византийском императоре (василевсе) всегда существовал Синклит, и его наличие никогда не только не оспаривалось, но даже и не подвергалось никаким сомнениям; обсуждался лишь вопрос о правильном подборе в него синклитиков – думцев. Подобная ситуация вообще исключает характеристику такой формы правления как «самодержавную», соответственно, и носителя верховной власти в качестве «самодержца» (и в историческом, и современном значении этих терминов). Сосредоточение всей полноты власти безраздельно в руках императора в понятие «автократор» в Византии, считающей себя частью Римской империи, никогда не включалось, поскольку ее граждане – ромеи (греческий вариант слова «римляне») старались воспроизводить у себя римскую политическую организацию общества: римский Сенат в Византии преобразовался в Синклит, выполняя те же функции, что и Сенат в Риме.

В византийских «княжеских зерцалах» при изложении принципов организации и деятельности верховной власти обычно подчеркивалась роль постоянного высшего советного органа при василевсах – Синклита. О таких советах и их роли и значении было сказано в «Наставлении» (Поучении) Агапита, считавшего, что «премудрейший Государь, полезное государству твоему [должен] изыскивать… при содействии благоразумнейших советников и усерднейших молитв» [30]. Подбирать своих советников государю следует осмотрительно, ибо, «приняв от Господа царство мирское, не определяй к управлению делами людей порочных, потому что за все преступления, которые они сделают, Богу отвечать будет тот, кто дал им власть. Итак, избрание лиц к должностям должно производимо быть с великою осмотрительностью» (VI в.) [30]. Позитивно этот вопрос изложен в «Послании Константинопольского патриарха Фотия к болгарскому князю Михаилу» (IX в.), где утверждалась необходимость существования постоянного Совета при Правителе: «…всякого деяниа совет да предваряет… Яко убо руце многих и многи не съделаша, сиа совет един и единою съдействова, тем же благосоветие предпочитай многоручиа» [31, с. 117].

Совет при носителе верховной власти в глазах всех византийских авторов не только в V–X вв., но и последующих веках, вплоть до завоевания Византии Османской империей в 1453 г., был привычным, издревле присущим совещательным и законодательным органом – Синклитом, почитаемым всеми византийскими историками и хронистами, независимо от того, были ли они членами Синклита, как, например, Михаил Пселл, Михаил Атталиат и Иоанн Скилица, или лицами, тесно связанными с правительственными кругами по должности, как Лев Диакон, или вообще находились вне Синклита и правительственных кругов, как, например, военный стратиг Кекавмен, или даже анонимным коллективом, объединившимся под псевдонимом «Продолжателя Феофана», причем авторство пятой книги «Жизнеописание Василия» приписывалось императору Константину VII Багрянородному (945–959 гг.) [32, с. 218].

Михаил Пселл даже считал, что гибель Синклита будет означать гибель каждого гражданина: «погублен Синклит, и каждый желающий [жить в государстве] гражданин» [33, с. 109]. Пселл описывает состав Синклита: совет, в который входило избранное сословие, затем чины второй и третьей степени, что позволяет предположить наличие определенной структуры в этом органе и, вероятно, процедуры обсуждения и принятия решений⁴⁷. Он выражает недовольство введением Константином IX в Синклит людей «без рода и племени», «с улицы», утверждая, что этот император «…чуть ли не весь рыночный сброд причислил к синклиту, причем даровал эти милости не каким-то отдельным личностям, но всех скопом одним указом возвел на самые почетные должности», получив большое одобрение всего народа, устроившего по этому поводу «…тогда торжества и празднества, и весь город ликовал, радуясь тому, что к власти пришел самый щедрый царь, и настоящее казалось куда лучше прошлого» [33, с. 79]. Данный текст свидетельствует о том, что во вовремя жизни Пселла в Константинополе действительно были демократические порядки и состав Синклита не был полностью аристократическим, поскольку в него, по словам историка – современника событий, весьма свободно попадали люди «с уличных перекрестков» и даже «с рынка». Василевсом вполне мог быть избран крестьянин из Македонии (Василий I), и это далеко не единственный случай, когда люди «из низов» в результате выборов становились василевсами Византии.

Об активном участии всех сословий византийского общества в политической жизни государства свидетельствует и Лев Диакон. М. Я. Сюзюмов ссылается на мнение этого писателя «…о политическом влиянии столичного населения – о ремесленниках, торговцах, к которым присоединялся и плебс», считая, что «Лев Диакон вовсе не склонен преуменьшать их роль в развитии событий; нередко он даже придавал ему значение решающего фактора» [34, с. 139].

Синклит как высший законодательный и совещательный орган государства Михаил Пселл поддерживал в течение всей своей тридцатилетней службы в должности бессменного первого советника восьми императоров. Он утверждал, что верховная власть в Византии «держится на трех опорах: народе, синклите и войске» (выделено нами. – Авт.) [33, с. 137], перечисляя их значимость именно в таком порядке. Г. Г. Литаврин утверждает, что Михаил Пселл и Михаил Атталиат были за единоначалие, понимая при этом термины «единоначалие», «самовластие», «единовластие» и «самодержавие» как синонимы, причем в их современном, а не историческом значении, которое они на самом деле получили только в Новое время, а широкое распространение – уже в Новейший период. Вряд ли можно согласиться с Г. Г. Литавриным, утверждающим, что термин «демократия» почти безраздельно употреблялся византийцами в негативном смысле: «демократия» стала синонимом беспорядка, а «демократ» – определением «виновника беспорядка», что «почти безраздельно исходное значение этих понятий мыслится несовместимым с авторитарно-христианским менталитетом византийцев» [35, с. 148–149]⁴⁸. Далее в этой же статье Г. Г. Литаврин пишет, что Пселл и Атталиат – самые крупные мыслители эпохи – не исключали «…положительной роли демократии, если не как системы правления, то как возможного казуса, эпизода в критических для империи обстоятельствах» [35, с. 156], а в другой своей работе отмечает: «Теоретически Пселл безусловный сторонник демократической формы правления, о чем он прямо пишет в своей Хронографии» [36, с. 89]⁴⁹. На демократические взгляды Михаила Пселла по ряду вопросов, касающихся социальной и политической жизни общества, обращал внимание и Я. Н. Любарский, отмечая, что политический идеал Пселла – «своеобразное ограниченное самодержавие» [32, с. 205, 208, 210, 213], явно употребляя термин «самодержавие» в понимании монархии как таковой. При этом автором не учитывается то, что никакое ограничение самодержавия невозможно даже теоретически, поскольку в этом случае власть вообще перестает быть самодержавной.

Кроме Синклита в Византии, как и в Риме, имелся разветвленный аппарат чиновников, многие должности в котором носили выборный и срочный характер. Сам василевс мог быть как избранным, так и наследственным – эта ситуация не получила отражения в византийских законах. Каждый избранный василевс хотел не только удержаться в этой должности, но и закрепить свою династию, однако практически никому из них не удалось закрепиться династически на долгое время: наследственные (багрянородные) василевсы чередовались с избираемыми носителями верховной власти. Михаил Пселл, по-видимому, понимал, что наследственная власть и законный порядок воцарения не являются гарантией от возможного введения тем или иным ее носителем тиранического государственного режима, поэтому, будучи советником императора, он прилагал все свои усилия не к сохранению наследственного порядка царствований, а к упрочению значения и роли Синклита при любом носителе верховной власти.

Данте Алигьери (1265–1321), восхваляя форму правления при Августе, одним из первых обратил внимание на смысловую связь между терминами «монархия», «империя» и обозначаемыми ими понятиями, пытаясь определить их взаимодействие. Он писал: «cветская монархия, называемая обычно империей», или «светская монархия, обозначаемая более привычным словом “империя”», или «монархия, или единственная власть, именуемая империей» [37, с. 305–306, 309, 311], подразумевая под империей территориальное устройство государства, а не форму правления, которой вполне могла быть республика. Главными задачами такого государства Данте считал: 1) реализацию справедливости во всех сферах его деятельности; 2) мирное сосуществование внутри и вовне («всеобщий мир есть наилучшее из того, что создано человечеством»); 3) наличие «правого суда», способного искоренить все раздоры между населяющими его людьми [37, с. 308, 313].

Современный американский ученый Э. Калделлис повторил мысль, высказанную Данте, с некоторыми разъяснениями: «Под “империей” в отношении Византии я подразумеваю, что она управлялась правителем, которого мы традиционно называем императором, в действительности монархом – basileus римлян. Другими словами, в моем применении “империя” означает “монархия”», – дословно повторил Э. Калделлис определение Данте [38, с. 19].

В начале XX в. русский, а затем и советский ученый В. Е. Вальденберг отметил, что в отношении определения формы правления Византии в науке «царит большое разнообразие мнений… Одни определяют Византийское государство как деспотию, другие – как неограниченную монархию; третьи – как монархию ограниченную; некоторые находят возможность говорить о дуархии… Одни находят, что император был ограничен сенатом, другие – что его ограничивали традиции и обычаи, третьи – что ограничивающим моментом была церковь, и т. п.» [39, с. 341]. В. Е. Вальденберг не соглашается ни с одной из этих формулировок и предлагает назвать византийскую форму правления монархией демократической, видящей свое основание в воле народа [39, с. 354]. Но при этом он считал, что «демократическое обоснование императорской власти было не единственным, кроме него мы находим в источниках и теократическое обоснование». В дальнейшем, утверждает В. Е. Вальденберг, в принятых императорами Новеллах «нет демократического обоснования власти, а одно только теократическое» (курсив наш. – Авт.) [39, с. 356–357].

Э. Калделлис, проведя анализ всех институтов византийской формы правления, в отличие от В. Е. Вальденберга посчитал, что формой правления в Византии за весь период ее существования была республика, а не монархия. Опираясь на произведения византийских писателей, он пришел к выводу, что среди них отсутствуют теоретические положения, представляющие верховную власть как абсолютную, поскольку «…народ играл решающую роль в возведении и иногда в свержении императора… народ почти во всех случаях являлся первостепенным фактором в политической жизни Византийской республики» [38, с. 187]. Такая ситуация позволила исследователю называть византийский народ (ромеев) сувереном. «Ясно, что здесь мы имеем дело с политическим полем, фундаментальная и предшествующая идеологическая конструкция которого была республиканской, а на нее была наложена теократическо-риторическая» [38, с. 269]. Определение Э. Калделлиса в некоторой степени согласуется или, возможно, даже частично заимствуется у В. Е. Вальденберга, настаивающего на введении «теократии» в определение формы правления в поздней Византии. Но, в отличие от Э. Калделлиса, у В. Е. Вальденберга в этом определении сохраняется «монархия». Соглашаясь с первой частью определения, данного Э. Калделлисом, мы не можем принять добавления к ней «теократическо-риторической» идеологии по следующим основаниям.

Во-первых, понятие «теократия» изначально определялось двухчастным составом этого сложносочиненного слова: Бог и власть, означающим, что Бог безраздельно властвует в созданной Им вселенной, не имея никого равного Себе Самому. Вряд ли люди, жившие в Средние века, решились бы переносить эту всепоглощающую Божественную функцию на какое-либо другое, тем более мирское лицо, причем в абсолютном значении.

Во-вторых, не может оправдать «теократическое обоснование власти» и ссылка на распространенное в христианской религии утверждение о том, что все власти от Бога и, следовательно, возможно на этом основании считать, что «избранный народом император рассматривается как получивший власть от Бога» (В. Е. Вальденберг). От Бога, согласно христианскому вероучению, происходит все в сотворенной Им Вселенной, например победа в войне той или иной из воющих сторон, всякие положительные и отрицательные события: стихийные бедствия, потопы, землетрясения, эпидемии и т. п., но они не считаются теократическими.

Кроме того, следует отметить, что в византийском обществе получили распространение и другие теории о происхождении политической власти в человеческом обществе. Например, Иоанн Зонара, следуя Аристотелю, большое внимание уделял естественным причинам, «трансцендентные силы отодвинуты на второй план» [40, с. 190, 191]. Тенденция к рациональному осмыслению истории, интерес к реальным предпосылкам событий заметны также в сочинении Продолжателя Феофана. Михаилом Пселлом вся история возникновения и развития человеческого общества рассматривается одновременно и как проявление воли Всевышнего, и как следствие естественного развития.

Третье немаловажное обстоятельство, наверное, следовало бы поставить на первое место: сам вопрос о происхождении государства имеет теологический, а не теократический характер. Термин «теократия» возник и утвердился в науке отнюдь не для определения происхождения верховной власти, а для наименования одной из форм правления. В учебниках по теории государства и права теократия определяется, например, как «…особая разновидность абсолютных монархий… в которых государственная и религиозная власть сливаются воедино. Монарх одновременно выступает и главой государства, и главой церкви, выполняя функции государственного и религиозного лидера»⁵⁰. К числу современных теократических форм правления отнесены не только монархии, но и республики. Если «во главе государства находится религиозный лидер, а государственная власть осуществляется в соответствии с религиозными предписаниями. Например, в Исламской Республике Иран глава государства – высший руководитель является духовным лидером страны, защитником-богословом, определяющим общую политику государства, обладающим огромными полномочиями (к компетенции высшего руководителя отнесено назначение должностных лиц на ключевые позиции системы государственного управления)»⁵¹.

В-четвертых: еще одно возражение против якобы господствующей в византийском обществе «теократической» идеологии. Византийские писатели XI–XIII вв., оценивая деятельность своего василевса за время его царствования, не ставили свою оценку в зависимость от религиозности самого властителя, а также от выполнения (или невыполнения) им правил, соответствующих этическим и обрядовым нормам поведения, предусмотренным православной конфессией христианского вероучения. Например, в «Продолжателе Феофана» автор (или авторы), анализируя плюсы и минусы императорства Льва V (813–820) – иконоборца, отметил(и), что, с одной стороны, он был злодеем и нечестивцем, «отличался жестокостью и, как ни один из предшественников, – нечестием» [41, с. 21]. Но, с другой стороны, было обращено внимание и на положительные качества этого «нечестивого императора», который, «…болея честолюбием, принялся за государственные дела: словно оса, никогда не расстающаяся со своим жалом, он сам упражнял свое воинство, во многих местах Фракии и Македонии собственными стараниями возвел от основания города, объезжал земли, дабы вселить страх и ужас во врагов. Потому-то, как рассказывают, и сказал после его кончины святой Никифор, что не только злодея, но и рачителя общего блага потерял город в его лице. Весьма волновался он о чинах и должностях, причем не только о гражданских, но и о воинских. Сам же он был выше сребролюбия и потому из всех предпочитал людей неподкупных и отличал всех по доблести, а не по богатству». Лев V был не чужд и правосудию, «…сам восседал в Лавсиаке и многие судебные дела рассматривал самолично» [41, с. 17]. Из содержания этой обширной цитаты очевидно, что анонимный автор (или авторы) данного высказывания не обладал(и) «теократическим мышлением», не оправдывал(и) злые дела императора божественным происхождением его власти. То же можно сказать и о Михаиле Пселле, допускавшем весьма нелицеприятную критику действий некоторых императоров в своей «Хронографии», совершенно не считаясь при этом с их божественным происхождением. Пселл даже позволил себе настоять на жестоком и позорном наказании отважного императора Романа Диогена, внушив Михаилу VII – своему воспитаннику, что Романа следует не только лишить трона, но и сослать, чтобы он никогда не смог претендовать на возвращение ему звания и должности василевса, хотя сам Пселл понимал, что злосчастную битву при Манцикерте, вменявшуюся ему в вину, Роман проиграл «из-за злонравных советчиков» [33, с. 181, 187].

Возвращаясь к определению формы правления на Руси домонгольского периода, повторим, что существуют разночтения в определении ее от раннефеодальной монархии до республики с выборными высшими должностными лицами. Особенно ярко это проявляется в отношении периода политической раздробленности. Основания для этого исследователи находят в письменных свидетельствах: летописях, сочинениях различных авторов.

В период Киевской Руси со времен Святослава монархическое начало укреплялось. Особенно это заметно во времена Владимира и Ярослава. Появляются элементы вотчинного хозяйства, начиная с княжеских сел, вотчин бояр и церковных иерархов и монастырей, что явно подтверждает зарождение феодальных отношений. Так что условно термин «раннефеодальная монархия» вполне применим. Можно, конечно, говорить о ранних, переходных государственных формах, которые пришли на смену военной демократии (это будет даже более корректно), но они все имели монархическое начало, хотя и не отрицается демократический и аристократический элемент. В процессе централизации усиливалась власть князей, в пиковый период ее развития распространившаяся практически на всю территорию Руси. В период раздробленности центральная власть ослабла, соответственно возросло влияние вече и княжеского совета. Но как только наметилась централизация власти, все вернулось на круги своя. Особенно этот процесс ускорился под внешним влиянием, прежде всего ордынским.

Что касается соотношения властей (светской и церковной), то в литературе того времени этот вопрос на Руси не обсуждался. Константинопольская патриархия, определяя митрополитов на Русь, в известной мере оставляла за собой контроль не только за их назначением, но и деятельностью, а также духовной жизнью людей на Руси, что выражалось в распространении литературы: философско-религиозной, вероучительной, обрядовой и даже светской. Основы славянской письменности и литературы были заложены в результате деятельности христианских миссионеров Кирилла (827–869) и Мефодия (815–885). В 863 году Византийским императором они были направлены для проповеди христианства в Моравию. Для выполнения этой миссии ими была разработана славянская азбука и сделан перевод нескольких богослужебных книг. Это значительно облегчило и ускорило распространение среди населения грамотности, приобщение к чтению и письму, а следовательно, и осознанному восприятию учения Иисуса Христа. Дело Кирилла и Мефодия продолжили ученики, распространившие учение на новые территории, в том числе и русские земли.

Идея о необходимости создания постоянного советного органа при Правителе, восходящая к Даниилу Заточнику (конец XII – начало XIII в.), более не исчезала из политической мысли России, а, напротив, была постоянно востребованной. Модели подобного совета мы находим практически у всех мыслителей XVI в. Тему совета при великом князе, а затем и царе подробно рассматривал И. С. Пересветов [42, с. 147, 183 и др.], обращался к ней князь А. М. Курбский [43, стб. 54–55]. А анонимный автор (или авторы) «Валаамской беседы» и «Иного сказания тоя же Беседы» предложили создать постоянный «Единомысленный вселенский совет», избранный «ото всех градов своих и от уездов градов тех», который царям следует «беспрестанно всегда держати погодно при собе», включив в него «…ото всяких мер всяких людей, и на всяк день их добре и добре распросити царю самому о всегоднем посту и покаянии мира всего, и про всякое дело мира сего» (т. е. о соблюдении подданными требований православной конфессии христианской религии и «разрешении всех дел мира сего») [44, с. 191–192].

На рубеже Средних веков и Нового времени на эту тему вполне определенно и конструктивно высказался государев дьяк Иван Тимофеев, пожелавший видеть при царе «Многолюдного собрания лик» в виде «Вселюдского собора», но именно «Многочисленного людособрания», способного оказать «возбранение чего-либо неугодного народу» или каким-либо «нововведениям через законы бываемым». Мыслитель также пожелал, чтобы это «Людособрание» было «единомысленным» и «крепким» (никогда бы не покрывалось позорным «бессловесным молчанием, глядя на невинных погибели»). Он связывал деятельность такого органа с жизнеспособностью государства и благоденствием народа, полагая, что если народу не удастся создать «такое всенародное совокупление», то он сам понесет ответственность «…за всеобщую погибель… и не чужие [будут] земли нашей разорители, а мы есмы сами той потребители» [45, с. 161–163, 339–340].

В XVII, а затем и в XVIII–XIX вв. такие проекты продолжали создаваться многими мыслителями⁵², среди них наиболее известны предложения А. Н. Радищева, Я. П. Козельского, В. Н. Татищева и, особенно, декабристов П. И. Пестеля и Н. М. Муравьева.

Много проектов ограничения власти российского императора было создано либеральными мыслителями и даже высокими чиновниками во второй половине XIX – начале XX в. Однако реально постоянный законодательный орган при российском императоре был учрежден «Манифестом об усовершенствовании государственного порядка» 17 октября 1905 г. и провозглашен Государственной Думой⁵³. Так наш далекий предок Даниил Заточник смог предвидеть пути развития российской государственности, предложив создать орган, существующий и поныне, даже под тем же названием. Над его созданием работали несколько поколений наших соотечественников, передав нам эстафету, предусматривающую дальнейшие пути усовершенствования его организации и деятельности, направленной на благо всего народа.

Обсуждение и заключение

На основе проведенного исследования можно сделать следующие выводы.

1. Вопрос семантики и этимологии основных политико-правовых терминов является одним из важнейших в любой отрасли гуманитарной науки, особенно в историко-политической, так как содержание соответствующего понятийно-категориального аппарата определяется теми политическими, социальными и иными факторами, в условиях которых он сформировался и используется. Применение к Средневековью современного понятийно-категориального аппарата недопустимо без соответствующей аргументации.
2. При анализе формы государства, относящейся к далекому прошлому (в нашем случае к Средним векам), достижениями и инструментарием современной науки теории государства и права можно пользоваться, если различать при этом все элементы, входящие в состав понятия «форма государства», не путая, не подменяя, не совмещая один с другим, учитывая при этом терминологические особенности понятийного аппарата средневековых мыслителей и законодателей. Только это позволит достичь наиболее адекватного представления об организации государственной власти в тот или иной исторический период.
3. Комплексное исследование устройства и организации государственной власти в Средневековье на Руси и в Византии не дает оснований для отнесения их к монархии как форме государственного правления.

About the authors

Natalia M. Zolotukhina

Russian State University of Justice named after V. M. Lebedev

Author for correspondence.
Email: nzolotuhina@list.ru
ORCID iD: 0000-0003-0714-4800

Dr. Sci. (Law), Professor, Chief Researcher at the Theory of Law, State and Judicial Power Department

Russian Federation, Moscow

Tatiana V. Vlasova

Russian State University of Justice named after V. M. Lebedev

Email: t_vlasova@list.ru
ORCID iD: 0000-0001-7371-9719

Cand. Sci. (Law), Associate Professor, Associate Professor at the Theory of Law, State and Judicial Power Department

Russian Federation, Moscow

Sergey A. Koluntaev

Russian State University of Justice named after V. M. Lebedev

Email: sa@koluntaev.ru

Cand. Sci. (Law), Associate Professor, Associate Professor at the History of Law and State Department

Russian Federation, Moscow

References

Supplementary files