Between Baturin and Bakhchisaray: The Zaporizhian Sich in the first months after the conclusion of the Russo-Crimean truce of 1681

Full Text

«…Непобедимый наяснейший салтан турский, государь мой, для того построил зде городы, чтоб на Низ ни един жив дух не ходил!»¹

 

Из письма казыкерменского бея

Хуссейна Муравского запорожским казакам.

 

Введение. Русско-крымско-турецкие переговоры о мире, завершавшие войну России с Османской империей и Крымским ханством 1672–1681 гг. длились с сентября 1679 г. и лишь в марте 1681 г. ознаменовались заключением Бахчисарайского перемирия, которое также не стало точкой в дипломатической борьбе. Переговоры были чрезвычайно сложными и трудными. Московское правительство, учитывая интересы гетмана Войска Запорожского Ивана Самойловича и Малой России, пыталось добиться закрепления за царем Запорожья и части Правобережной Украины, которые были главным предметом вооруженного соперничества сторон. В финальную стадию переговоры вступили осенью 1680 г., когда в Крым прибыло посольство стольника В.М. Тяпкина и дьяка Никиты Зотова. В январе 1681 г. хан Мурад-Гирей одобрил образец соглашения (черновой вариант представлен ему 3 января, беловой на татарском – 9 января), по которому перемирие заключалось на 20 лет, границей между Портой и Россией объявлялся Днепр, на правом берегу за царем признавался Киев с пригородами и земли Запорожской Сечи. При этом хану и султану запрещалось строить города и заселять территории Правобережной Украины (в том числе за счет перебежчиков из царской державы) между Днепром и Южным Бугом, позволялись вольные промыслы запорожских казаков и свободная кочевка татар в нижнеднепровских степях. Однако после консультаций с султанским двором, текст грамоты, на которой должен был присягать Мурад-Гирей, переписали «с убавкой». Тяпкин и Зотов отказались принимать новую грамоту, их угрожали заковать в кандалы. Из новой редакции договора были удалены пункты о вольных промыслах для запорожских казаков, условие сохранения пустой территории между Бугом и Днепром трансформировалось в обязательство обеих сторон «на Днепре по обоих сторон городов и городков не делать». На этом тексте, датированном 3 января, Мурад-Гирей принес присягу 4 марта 1681 г., после чего он был все-таки принят Тяпкиным и Зотовым в ходе отпускной аудиенции. Также им вручили и грамоту великого визиря Кара-Мустафы с одобрением мира, территориальные условия которой были еще более жесткими: о русской власти над Запорожьем в ней не говорилось [3, с. 569–658]². Вопрос о Запорожской Сечи, которую турецко-татарская сторона пыталась поставить под свой контроль на завершающем этапе войны, разрешился таким образом совершенно не так, как себе это представляли в Москве и Батурине и как писали в наказах направлявшимся в Крым послам. Это ставило и русское правительство, и особенно гетмана в сложное положение и свидетельствовало о том, что борьба за контроль над территорией Запорожья отнюдь не закончена. И дело было не только в том, что окончательно мир должен был быть утвержден в ходе русского посольства в Османскую империю, где московская дипломатия могла надеяться на пересмотр отдельных пунктов шертной грамоты Мурад-Гирея. Для гетмана и русского правительства крайне важно было удержать под своим контролем ситуацию в самом Запорожье, не допустив там социально-политической дестабилизации и укрепления турецко-татарского влияния. Ряд таких шагов был предпринят Москвой и Батуриным осенью 1680 – в начале 1681 гг.³, однако условия заключенного перемирия, несомненно, ставили перед ними новые вызовы. В первую очередь это касалось гетмана Самойловича, активно контактировавшего с запорожцами весной – летом 1681 г., планы и поступки которых привлекали его повышенное внимание. Не менее важно понять, как реагировали запорожцы на изменившиеся в результате мира условия ведения хозяйственной деятельности в низовьях Днепра и на попытки хана Мурад-Гирея и особенно бея г. Казыкермен Хуссейна Муравского усилить свой контроль над Запорожьем. Наконец, мотивы действий и сами действия последних также требуют дополнительно исследования, поскольку часто остаются за кадром достаточно упрощенной экспансионистской схемы. Весь этот комплекс проблем, пусть и затронутый на достаточно узком хронологическом промежутке, имеет, как представляется, существенное значение для дальнейшего изучения механизмов и причин упадка пограничных сообществ Северного Причерноморья в конце XVII–XVIII вв.

Политика Запорожской Сечи в первые месяцы после заключения Бахчисарайского перемирия и ее отношения с гетманом Малой России и турецко-татарской стороной практически не рассматривались в научной литературе. Исключение тут составляет разве что фундаментальная «История запорожских казаков» Д.И. Яворницкого [4, c. 584–594]. Однако этот исследователь не имел доступа ко многим связанным с указанной проблематикой архивным документам. Кроме того, изложение в его труде истории Запорожья в 1681 г. сводится лишь к обширному цитированию новых источников без попыток их обобщения и системного анализа. Все это делает актуальным обращение к обозначенной теме на основе как новых материалов, так и документов, введенных в оборот Д.И. Яворницким.

 

Украина и заключение Бахчисарайского перемирия

Приступая к освещению поставленных вопросов, в первую очередь важно понять, насколько на Украине и в Запорожской Сечи адекватно представляли себе условия перемирия в первые недели и месяцы после его заключения. 23 марта 1681 г. русские послы В.М. Тяпкин и Н.М. Зотов в сопровождении гетманского посланца, писаря Прилуцкого полка С. Раковича, прибыли в Сечь. Они объявили о заключенном мире и предупредили кошевого и казаков о необходимости немедленного прекращения всех вооруженных действий. Запорожцы встретили русских послов «с радостию, и любовью, и честию», в ознаменование их визита в сечевой церкви был отслужен молебен за здравие царя Федора Алексеевича, кошевой пригласил русское посольство к себе на обед. О конкретном содержании ханской шертной грамоты московские дипломаты запорожцам не сообщили [3, c. 647]. Поэтому последние вместе с Тяпкиным и Зотовым направили в Батурин свое посольство из трех человек: куренного атамана Ивана Тарана, казаков Ивана Нещерета (Мещерета) и Семена Дюка. Во врученном им на раде письме казаки просили гетмана Самойловича сообщить об условиях Бахчисарайского перемирия, подчеркивая, что со времен смерти кошевого атамана Ивана Серко в своих дальнейших отношениях с Крымом – быть ли с ним «в братстве или так, как перед тем было», они во всем полагаются на него⁴.

Прием в городах Малой России русского посольства был не менее торжественным. Население радовалось заключенному миру, духовенство выходило навстречу посольству с крестами и святой водой, мещане и посполитые – с хлебом-солью, казаки – со знаменами, трубами и литаврами. 12 апреля вся миссия прибыла в Батурин. После торжественной встречи и благодарственных речей, Тяпкин и Зотов объявили Самойловичу «словесно» о «мирном постановлении» то, что «надлежало ведать». Как следует из дальнейшего изложения, Самойловичу было объявлено, что границей между Россией и Турцией будет Днепр, а правобережная сторона «учинилась за салтаном турским». Текста договора гетман не получил [3, c. 647–651].

Основываясь на устных заявлениях русских послов, 15 апреля гетман Иван Самойлович издал универсалы с объявлением о мире по всем полкам и городам, адресуя его «православного християнского малоросийского народа обоих духовного и мирского чинов началным и подначалным обретающимся людем», включая старшину, рядовых казаков и проч. «Яко по докучливых поветреных непогодах благоприятные и веселые временности бывати обыкли, – провозглашал гетман, – тако ж и по тех до сих неблагодатных и тяжесных воинских трудностях и безвремениях, которые в прошлых колкодесятных летех в Украине нашей Малоросийской пребывая, всякого человека в православном народе нашем весма отегощали, ныне по милосердому милостиваго небеснаго владетеля призрению и молитвами вся содевати могущими пречистой и пресвятой Девы Богородицы, меж пресветлым монархом нашим, его царским величеством, великою прилежностию о том труждаючимся, и меж салтаном Порты Турской, и ханом крымским постановлено целое перемирье». После пожеланий жителям Малой России, чтобы они «всякие смуты, хлопоты в желанное успокоение обратив, счасливого, радостного и безмятежного жития в долготу дней употребляли», в универсале следовало изложение условий мира, весьма, впрочем, лапидарное. В первую очередь заявлялось, что «столный Киев, малоросийский город» остался под царской властью со всем «поветом». При этом отмечалось, что «вси городы заднепрской стороны», согласно договору, не должны отходить Турции и Крыму, но кто получает власть над этими территориями, не разъяснялось. Тут же провозглашался строгий запрет перехода с Левого берега Днепра на Правобережье и обратно под угрозой суровой казни («отобрание всех животов» и «всегдашнее тюремное сидение»). В связи с прекращением военных действий гетман объявлял запрет на любые военные промыслы казацких ватаг в отношении Турции и Крыма: «тогда увещеваем и приказываем прилежно, дабы тако воинскими полевыми промыслами промышляючие конечно в ватагах ходити и убытки турским и крымским государствам чинити перестали». За нарушение этого предписания объявлялась смертная казнь. Универсал должен был быть прочитан публично во всех подвластных гетману городах и селах⁵. Как видно, населению Украины условия мира сообщались в весьма усеченном виде. Акцент делался на сохранение за русским царем «стольного града» Киева с окрестностями, вопрос о Правобережье освещался скорее размыто. Самойлович знал, что оно осталось за Турцией, но, видимо, не желал вызывать недовольство жителей поднепровских левобережных селений, имевших на правой стороне Днепра многочисленные пасеки, участки дровяного леса, сенокосы и проч. В связи с этим вполне уместным будет предположение, что Тяпкин и Зотов, описывая гетману условия перемирия, опирались на врученный ими хану проект от 3 января 1681 г., а не на тот вариант, который был утвержден Мурад-Гиреем в марте.

Глаза на истинное содержание соглашения открыл гетману писарь С. Ракович, которого он «наодине» расспрашивал о результатах бахчисарайских переговоров после отъезда Тяпкина и Зотова. Ракович достаточно подробно и точно обрисовал реальные условия, на которые согласился Мурад-Гирей (граница по Днепру, Киев с пригородами и Запорожье за Россией и др.). Узнав, что одним из пунктов договора является запрет строительства новых и починки старых городов по обоим берегам Днепра, а также, что вольные промыслы запорожцев гарантированы только лишь устным ханским обещанием⁶, но не текстом шертной грамоты, гетман забеспокоился. Беспокойство это было тем более очевидно, что Самойлович уже поспешил написать в Сечь о разрешении казакам вести свободный промысел в низовьях Днепра в связи с заключением перемирия (см. об этом далее). Гетман немедленно выслал Раковича и прибывших с Тяпкиным и Зотовым в Батурин запорожцев вслед русским послам с обширной грамотой. Он справедливо указывал на крайнюю невыгодность для Малой России статьи о запрете строительства и ремонта городов по Днепру⁷, на шаткость устного ханского обещания касательно запорожских промыслов⁸ и просил как можно скорее отправить посольство в Турцию с наказом активно добиваться пересмотра этих пунктов в окончательной версии мирного договора. Сообщая, что получил просьбу от запорожцев уведомить их об условиях перемирия, Самойлович просил прислать им «обнадеживальную» царскую грамоту «о святом покою и о всех их варунках, чего б они в своем житье были в Сече надежны и как им в промыслах своих рыбных поступати»⁹. Тем самым гетман предлагал московскому правительству взять на себя ответственность за объявление запорожцам о невыгодных для них условиях заключенного перемирия.

Прежде чем перейти к рассмотрению положения Запорожской Сечи весной 1681 г., необходимо сказать несколько слов о той атмосфере, которая царила на южном днепровском пограничье весной 1681 г. Инерция многолетней войны проявлялась в отдельных вооруженных стычках в степях нижнего Днепра и Южного Буга уже после заключения перемирия, но еще до его официального объявления в пограничных регионах – районах Запорожской Сечи и османских крепостей. Запорожцы сетовали, что «городчаня (гарнизоны османских крепостей на Нижнем Днепре – К.К.) во всю зиму на всех лугах около самой Сечи немало товарства нашего в неволю побрали и нестерпимые учинили шкоды», хотя Х. Муравский узнал о заключении русско-крымского перемирия гораздо раньше, чем это стало известно в Сечи. Сами казаки тоже не были праздными, высылая в степь ватаги для захвата языков. Одна из них, «о покою святом не ведая», разгромила татарский отряд на Черной долине (по пути из Перекопа). Часть татар спаслась и ушла в Казыкермен, откуда немедленно было направлено 300 всадников на выручку пленных. Они нагнали запорожцев «не доходя урочища Царувского». В ходе последовавшей стычки казаки были разбиты, потеряв часть пленных и немалое число своих товарищей, которые в том числе попали в неволю и были отведены в османские крепости на Днепре¹⁰. Более удачным был промысел городовых казаков на Правобережье Днепра «в полях диких за Очаковым», «на перелазех на урочищах Телик-Гули»¹¹. Где-то в первой половине апреля 1681 г. конная ватага Полтавского полка (400 чел. по крымским данным, 70 чел. согласно заявлением гетмана Самойловича) под командованием Трофима Толмача, вышедшая для «военного промысла» еще до Великого поста, напала и разгромила достаточно крупный татарский отряд во главе с двигавшимся из Крыма на Буджак дефтердарем (чиновник, ответственный за сбор налогов и составление налоговых реестров)¹², который «послан был для общих государственных дел в Белгород». По заявлениям Мурад-Гирея из отряда в 110 чел. 7 чел. были убиты, включая и дефтердара, а остальные разбежались или попали в плен¹³. Татары не оставались в долгу. Незадолго до дня св. Георгия (23 апреля), когда известия о заключении мира уже стали распространяться по Малой России, казаки полтавского полка отправились ловить рыбу на р. Самару, будучи уверены в своей безопасности, однако «татары не в малой купе, набежав, взяв от верху Самары станы и пасеки разоряли, аже до самого устья и всех людей… побрали в неволю». Сообщая об этом гетману (письмо от 29 апреля 1681 г.), полтавский полковник Павел Семенов просил его требовать от хана сыска и освобождения захваченных рыбаков и указывал, что ежели их не отпустят, «то будет весь народ наш вонтпити (сомневаться. – К.К.) о перемирье, что ныне обманом на Самаре татары учинили над людми нашими»¹⁴.

 

Объявление запорожцам о Бахчисарайском перемирии

Вскоре после отъезда из Батурина Тяпкина и Зотова послание о мире было направлено гетманом Самойловичем в Запорожскую Сечь с казаком Игнатом Порпурою¹⁵. Гетман сообщал, что перемирие заключено на двадцать лет, Киев с уездом (включая городки Васильков, Стайки, Треполье) остался за Россией, в остальном граница между владениями царя и султана установлена по Днепру, но с запретом для османской стороны заводить поселения на Правобережье («городов на той стороне Днепра в побережье турская власть строити не повинна»), а также перехода людей для жительства с левого берега реки на правый и обратно. По условиям мира Низовому войску на Днепре якобы гарантировалась полная свобода промыслов: «вам, Войску Низовому, в реке Днепр от верху даже до низу не токмо рыбы и зверь всякой, но и… добыватца волно в речках полевых; добывать рыбы и зверь не будет вам возбранно». Наступление мира означало введение гетманом для запорожцев категорического запрета на любые враждебные акции в отношении турок и татар под угрозой смерти: «а есть ли своеволные убыточники хотя с сей стороны объявятца, таковых сыскивать, а что схватили и назад изобиженой стороне отдать, а самых своеволников смертью казнить». Соответственно гетман «увещевал» кошевого и старшину, чтобы они, «доволяся тем святым перемирным договором, воздерживали свое товарыщство от хитителных добычей, чтоб никакая от вас, Войска Низового, ни малая не являлася причина к нарушению того святаго меже монархами покоя». Нарушителей следовало строго карать и ни в коем случае не укрывать виноватых: «а кто от вас учинился своеволной, таков пусть ведает, что нигде не укроетца, везде ево найдут и везде под наказания выдадут». Гетман предлагал запорожцам забыть о военной добыче и сосредоточиться на мирных промыслах: «Пусть всяк из вас, добрых молотцов, удоволитца добычею рыбною и звериною, а крововую добычу оставить». Более детально условия мира («совершенное вам, Войску Низовому, объявление») должны были быть оглашены Сечи отдельной царской грамотой. В конце послания Самойлович благодарил запорожцев за дружественный прием и отпуск из Сечи царских послов в Крым, обещал им царскую милость и предлагал прислать своих представителей в Кишенку (местечко Полтавского полка) для получения собранных там для Сечи по приказу гетмана продовольственных запасов ¹⁶. Самойлович таким образом не решился донести до Сечи истинные условия соглашения, изложив им условия перемирия именно в той редакции, в которой их предложило хану русское посольство в Бахчисарае в январе 1681 г., а не в том варианте, как их приняла крымско-османская сторона. Упоминая о царской грамоте с «совершенным» объявлением об условиях мира, Самойлович тем самым оставлял за Москвой окончательное решение о том, как преподнести Сечи отсутствие в договоре гарантии свободных промыслов в низовьях Днепра.

В своем письме гетман также просил запорожцев проводить до Казыкермена возвращавшегося от него татарина Зейнела (Зелнииля), который приезжал для «розмены неволников» и теперь вез гетманское письмо Мурад-Гирею с поздравлениями по случаю заключения мира и заявлением, что «во все полки и в украинные городы» разосланы универсалы с суровым запретом нарушать мир «под смертною казнью»¹⁷. Получив объявление о мире и возможности безопасно вести промыслы на Днепре, обрадованные запорожцы вручили сопровождавшим татарина казакам вышеупомянутое гетманское послание и собственное «войсковое письмо» к Х. Муравскому, «объявляя, что нам, Войску Запорожскому, волно добыватца на Низу ниже городков во всех урочищах войсковых, рыбу и зверь ловить, и соль брать в речках полевых». Однако посланцев Сечи в Казыкермене ожидал весьма неприятный сюрприз¹⁸. В ответном письме кошевому Ивану Стягайло Муравский заявлял, что условия мира несколько иные, в сравнении с теми, что поспешил объявить запорожцам гетман: «на Низ никому не волно будет ходити, понеже такой имею указ от салтана турского; о том твоя милость не печался, хотя господин гетман Войска Запорожского, к себе привлекая, пишет о волности на Низ, а непобедимый наяснейший салтан турский, государь мой, для того построил зде городы, чтоб на Низ ни един жив дух не ходил!» Дополнительно едущим из Сечи купцам запрещалось провозить алкогольные напитки¹⁹. При этом в связи с последним заявлением Муравский констатировал: «везде то деетца, что пошлину платят, как монарх всякому бею приказал, в той повинности прикажи быть, понеж не в хлев приезжают, а я от них поклону не вижу!». Чтобы удостовериться в его правоте касательно запрета промыслов в низовьях Днепра, бей предлагал кошевому послать «людей нарочитых» в посольстве к Мурад-Гирею и договариваться о промыслах с ним («и если что доброе требовать будете, и о том у хана просити»). В качестве жеста доброй воли, Муравский, впрочем, пропустил возвращавшихся с промыслов в низовьях Днепра казаков во главе с неким Еремой в Сечь беспрепятственно.

Расточая комплименты гетману Самойловичу за готовность соблюдать мир в духе польской барочной риторики²⁰, Х. Муравский одновременно заявлял кошевому и запорожцам, что казацкие нападения не прекратились, и перечислял инциденты под Очаковым и в Черной долине. Жалуясь на отряд запорожцев, который недавно захватил нескольких человек прямо у одной из османских крепостей, Муравский декларативно подчеркивал, что не стал посылать погони, требуя «правды», то есть сыска виновных и возвращения пленных, от кошевого. «Пусть злодей злодейски умирает!» – витийствовал бывший подданный Речи Посполитой²¹.

Послания бея весьма емко охарактеризовали ту политику, которую турецко-татарская сторона решила проводить в отношении Запорожской Сечи после заключения Бахчисарайского перемирия. Введение запрета на промыслы в низовьях Днепра ставило в текущем году Сечь в сложное хозяйственное положение, поскольку в условиях мира, нарушать который под угрозой смерти запрещалось, возможности материального обогащения запорожцев снижались. При этом Хуссейн Муравский лишь в общем виде заявлял о необходимости платить пошлины приходящим с Сечи торговцам, и видимо, промысловикам, но никаких уточнений об их размерах от него не последовало. Возможно, сами тарифы еще только должны были быть согласованы с центральными властями самой Порты, но вряд ли это могло быть сделано до завершения русско-турецких переговоров. Промедление в этом вопросе было даже выгодным османской стороне, делая запорожцев более податливыми в условиях ограниченного по времени промыслового сезона лета-осени 1681 г. Расчет турецко-татарской стороны был двояким. Во-первых, ограничение промыслов должно было привести к оттоку людей из Сечи и тем самым уменьшения ее военного потенциала. Во-вторых, оставшиеся казаки, осознавая, что зависят в хозяйственно-экономических вопросах скорее от хана и бея, чем от гетмана и царя, которые оказались не в состоянии защитить их интересы в новом мирном договоре, охотней бы пошли на расширение самостоятельных контактов с Крымом и Казыкерменом. Все это ставило под сомнение суверенитет России над Запорожьем, который, впрочем, крымско-османская сторона и так отказалась признать по Бахчисарайскому перемирию.

Получив от Х. Муравского столь обескуражившие их новости, кошевой Стягайло и запорожцы написали гетману Самойловичу, повторяя, что «по покойнике Серко сложили на велможность вашу (на гетмана. – К.К.) раду и пораду, так и ныне безимянно воли вашей починать ничево не смеем и не дерзаем». Казаки просили гетмана хлопотать в Москве, «чтоб нам, Войску Запорожскому волность в Днепре на всяких добычах [была], как при прежних велможности вашей предках волность всякая в Днепре бывала». Выражая гетману свою лояльность, запорожцы обещали крепко соблюдать объявленное перемирие и не отправлять своих посланцев к крымскому хану, но просили содействовать освобождению казаков, попавших в плен в бою на Царувском урочище. В конце письма, благодаря Самойловича за обещанные припасы, сечевые казаки просили доставить их на кош подводами, потому что в данный момент у них не хватало лодок («лип»), которые были задействованы для речного промысла²².

После объявления запорожцам о перемирии, сделанном со стороны гетмана, должно было последовать официальное и наиболее полное извещение от имени царя Федора Алексеевича. Вопрос этот был весьма деликатным для Москвы, которая должна была принять непростое решение: в какой форме объявить запорожцам содержание заключенного соглашения? Отделаться молчанием касательно отсутствия в договоре гарантий свободных казацких промыслов в низовьях Днепра было нельзя в свете заявлений Муравского. Поэтому подготовка грамоты затянулась.

Ракович и запорожцы догнали русское посольство в Туле. Тяпкин и Зотов сообщили о казаках в Москву, где 14 мая было указано (по грамоте из с. Преображенского, где находился царский двор, управлявшему Москвой в отсутствие государя кн. Я.Н. Одоевскому) отправить их назад к гетману из-за слухов о начавшейся в Крыму эпидемии. Въезд русского посольства в Москву был также задержан. При этом в столице посчитали необходимым отправить к Самойловичу жалованье для запорожцев, «применяясь к прежним дачам». 25 мая в Малороссийском приказе был дан указ об отправке троим войсковым товарищам жалованья, «что даетца на отпуске и вместо поденного корму и питья, что они не были на Москве, денег по четыре рубли, по сукну аглинскому, по паре соболей по три рубли пара человеку». С жалованьем отправился в Батурин 28 мая (этой датой выдана проезжая грамота) сержант Первого московского выборного полка Петр Обакумов. В грамоте гетману Самойловичу отмечалось, что указ в связи с доставленными запорожцами в Тулу письмами (которые в качестве карантинной меры было велено перед отправкой в столицу переписать набело) объявит гетману едущий к нему стольник и полковник Александр Карандеев²³.

Карандеев прибыл к гетману в стан у Новгорода-Северского и 25 мая 1681 г. после публичной аудиенции, в отсутствие старшины, вручил Самойловичу тексты заключенного договора, предупредив, чтобы об их содержании Войску Запорожскому, городовому и низовому он объявлял «как пристойно, по своему разсмотрению, применяясь тамошнему настоящему делу». Характерно, что на предложение Карандеева направить царские грамоты о мире малороссийским полковникам Самойлович отреагировал негативно, тогда как на отправке грамоты к кошевому продолжал настаивать «для того, чтоб он, кошевой атаман, и все Низовое Войско Запорожское про то перемирье с салтаном и ханом ведали и в том перемирье его царского величества грамотою наипаче удостоверились и были на его царского величества милость во всем надежны». Тут же последовали заявления гетмана о свежих жалобах запорожцев на казыкерменского бея, что он им «чинит тесноты и в речки и на Низ для рыбы и соли не пропускают». Гетманские прогнозы о «голом» ханском слове таким образом полностью оправдывались, в связи с чем он еще раз потребовал включить в наказ русским послам в Турцию пункт об обеспечении вольных промыслов запорожцев в низовьях Днепра и возврате отнятой добычи в случае грабежа («взятое сыскав отдавали безо всякого умаления»). Информацию об этом следовало, по мнению гетмана, отразить и в будущей царской грамоте на Сечь²⁴.

Мнение гетмана, высказанное Карандееву, подкрепляли врученные им стольнику и полковнику статьи. Гетман считал необходимым скрепить новой ханской шертью условие, «чтоб казаком запорожским в Низ Днепра и в полевых речках рыб и всякого зверя и соль волно было добывать». Несмотря на то, что хан якобы «словесно» это обещал Тяпкину и Зотову, «что будет им свободно в Низ Днепра соль имать в озерах и рыба, и зверь всякой ловить, однако когда в перемирной шертовой записи тех волностей не написано и для того разсуждая, что в таких договорах голым словом обещано, а писмом не бывает укреплено, то крепко здержано быти не может». Самойлович считал это тем более необходимым, что проблема уже возникла. После того как «по речам послов его государевых, в Крыму бывших», он написал запорожцам о свободе промыслов, они тут же столкнулись с отказом казыкерменского бея признать за ними это право: «бей казыкерменской совершенно им отказал, чтоб ниже городков турских над Непром обретающихся для рыбной и зверниой ловли и брания соли казаки ходить не дерзали, а сказывает, будто выше городков надобно быть рубежу и научает он бей, Войско Низовое, чтоб они о тех своих старинных в Низу Днепра бывших прибылях хана крымского просили». Понимая, что это грозит дрейфом Сечи в сторону Крыма и Турции, он настоятельно просил, «чтоб та о волностях Войска Запорожского статья как зело надобная милосердным его монаршеским попечением и повелением была опасена»²⁵. Другая крайне «неприбыльная статья» «всему Малоросийскому краю» – это пункт перемирия о запрещении «становить города» по обоим сторонам Днепра. «Таким делом, – полагал гетман, – не толко новых городов зде строить, но и старых починить нельзя будет, а надобно было опасти, чтоб волно городы по сей стороне Днепра строити и старые починивати как ныне»²⁶.

По возвращении Карандеева результаты его посольства были заслушаны Боярской думой 14 июня. Она констатировала, что просьбы гетмана «о запороженях» и «о строении городов на сей стороне Днепра», высказанные А.Ф. Карандееву, уже включены в тайный наказ русским послам в Стамбул, которых решено было отправить в путь поскорее²⁷. Что касается грамоты запорожцам, то предложение гетмана сообщить им условия мира было принято негативно²⁸. Вместо этого решили ограничиться общей декларацией, что тексты русско-крымско-османского соглашения отправлены гетману, а русским послам даны инструкции сделать представление османскому двору касательно «обид», которые запорожцы испытывают от казыкерменского бея²⁹.

Решение направить запорожцев за выяснением условий мира к гетману и изобразить нанесенные Муравским «обиды» сечевым казакам как частный инцидент, было принято в Москве не без колебаний. Об этом свидетельствуют два черновых отпуска грамоты, предназначенной для запорожцев (оба не датированы). Первый из них, видимо, более ранний – это действительно наиболее «совершенное», как и обещал запорожцам Самойлович, объявление о заключенном перемирии и его условиях. Сделано оно было, правда, в полном соответствии с январской редакцией Бахчисарайского договора, положения которой в Крыму и при султанском дворе соблюдать не собирались. Кошевому и запорожцам объявлялось о закреплении за Россией Киева, а также самого Запорожья: «нашей царского величества отчине, городу Киеву з городами и землями, изстари к нему належащими и от Киева до Запорожья, и Запорогам, и тебе, нашего царского величества подданному кошевому атаману и всему при тебе посполству пребывающему быть в нашей, великого государя, нашего царского величества стороне». Отмечалось, что «которые пустые земли за Днепром во владенье салтана турского и на тех землях городов и городков не делать». В подтверждение якобы именно этих обязательств Турции и Крыма посланники прислали в Москву «салтана турского запись, а хана крымского шертную грамоту за золотою печатью, на которой грамоте хан и калга, и нурадын-салтан за себя и за весь Крым при них, Василье и при дьяке Никите на куране шерть учинили» (на самом деле содержание ханской шерти и письма османского визиря, как отмечалось выше, было иным). Войску Запорожскому, городовому и низовому предлагалось «при покое святом в счасливой и благочестивой нашего царского величества державе… тешитца». Содержалась в грамоте и констатация гетманской просьбы о закреплении ханской шертью права запорожцев вести свободные промыслы в низовьях Днепра³⁰, однако далее текст обрывается, и как в Москве предполагали отреагировать на это, не ясно.

Второй отпуск составлен в полном соответствии с рекомендациями Боярской думы от 14 июня. Он как раз избегает изложения условий перемирия (здесь лишь указано, что список договора послан к Самойловичу), сводя их к следующему пассажу: «Вы, Войско Низовое Запорожское со всеми своими приналежностями как изстари было пребываете под нашею царского величества самодержавною рукою в подданстве, о чем и в шертной ханове грамоте имянно писано». В значительно большей степени данный текст посвящен проблеме «обид», нанесенных Низовому Войску казыкерменским беем. Стягайло и запорожцам предписывалось, тем не менее, строго соблюдать мир и ожидать результатов «жалобы» на политику Муравского, которую к суланскому двору должны принести русские послы. Все решение текущих противоречий между Сечью и турецко-татарской стороной перекладывалось на гетмана: «А буде впредь покажетца вам с стороны салтана турского и хана крымского какая противность и вы б писали о том нашего царского величества к подданому, Войска Запорожского обоих сторон Днепра к гетману Ивану Самойловичю». Именно ему царским указом поручено писать к Х. Муравскому и добиваться, чтобы турки и татары «в ваши стародавние владения, ни в какие угодья не вступались и тем обиды не чинили». Кроме того, низовых казаков и кошевого просили не «ставить» себе «во оскорбление» отказ центральных властей пропустить в Москву Тарана и его товарищей³¹.

Именно этот текст, датированный 1 июля³², и был, судя по всему, отправлен Самойловичу для пересылки запорожцам. Он прилагался к царской грамоте, адресованной самому гетману от 30 июня. В ней отмечалось, что в инструкцию послам в Турцию включены вопросы о Запорожье и городах по Днепру³³.

Царская грамота для запорожцев была получена в Батурине где-то в середине июля. В послании сечевым казакам от 18 июля гетман Самойлович сообщал, что наконец-то отпускает с полученным из Москвы посланием задержавшихся у него сечевых посланцев Ивана Тарана и Ивана Нещерета. Сделать это ранее, не дождавшись присылки войску «имянной монаршей его царского величества грамоты» было бы «непригоже». Гетман подчеркивал, что задержка с ее получением была обусловлена серьезными причинами³⁴. Под последними в первую очередь следует иметь в виду установленные Москвой на южном пограничье карантинные меры из-за начавшейся в Крыму смертельной эпидемии.

Официальная царская декларация запорожцам об условиях Бахчисарайского мира, подготовка которой несколько затянулась³⁵, подводила черту под позицией Москвы и Батурина относительно тех его условий, которые считались приемлемыми для гетмана и русского правительства. В вопросе о Запорожской Сечи они были противоположны позиции ханского и особенно турецкого дворов, которые отказались признать Запорожье владением России и свободу казацких промыслов в низовьях Днепра, подтвердив это врученными русской стороне документами. Это сбило с толку запорожцев, для которых радость от заключенного мира очень скоро сменилась горьким разочарованием. На Сечи возникли предпосылки для всплеска казацкого недовольства, формирование которых следует рассматривать в контексте отношений гетмана Самойловича и хана Мурад-Гирея в конце апреля – июне 1681 г.

 

Запорожская Сечь и миссии в Батурин Мустафы Челибея

Убийство дефтердара, судя по всему, серьезно обеспокоило крымский двор, который немедленно выслал к Самойловичу своего посланца – Мустафу Челибея (Мустафа Агметев). 10 апреля он прибыл на Сечь, вручив запорожцам письма хана и казыкерменского бея с обвинениями в разгроме татарского отряда под Очаковым. В ответных письмах хану и бею запорожцы отрицали свое участие: «наше товарство в нынешнее время за Богом не были, а на том поле около Богу и нигде никаких обид государству крымскому не чинили». В Сечи справедливо полагали, что нападение на отряд дефтердара совершили «городовые ватаги» и для выяснения ситуации прикомандировали к двигавшемуся в Батурин Мустафе Челибею свое посольство во главе с заслуженным казаком Петром Вербицким. В послании с ним сечевые казаки также сообщали гетману: «в нынешнее время из войска нашего на Низ пошли [люди] для ловления рыб и зверей близ городков, надеясь на нынешние междо монархами и народом посполитым перемирные договоры». Казаки эти, судя по всему, отправились на промыслы, вскоре после визита в Сечь Тяпкина и Зотова. Запорожцы не знали точных условий заключенного перемирия, поэтому их беспокоила судьба товарищей, и они с нетерпением ожидали конкретных рекомендаций («порады») от гетмана, чтобы «то товарство наше на Низу не потерять, которые для добычи безопастно розошлися». В конце послания запорожцы повторяли просьбу прислать в Сечь «ватагою через поле» «хлебные запасы» (гетман хотел, чтобы казаки сами забрали их из Кишенки), а также железо и смолу для починки речных судов³⁶.

Мустафа Челибей прибыл в Батурин в двадцатых числах апреля, доставив гетману ханское послание. Обращаясь к «християнского народа почтенному и чесному гетману барабашскому», Мурад-Гирей отмечал, что «московские послы с Московским государством и с тобою, гетманом, перемирье учинили и шертная грамота дана». Далее он жаловался на убийство дефтердара, которое приписывал запорожцам, и заявлял: «А после перемирного договору и в дружбе будучи такого дела чинити не годитца». Хан демонстративно подчеркивал, что не ведает, с разрешения гетмана произошло подобное нападение или нет, обещая пожаловаться на него в Москву. Мурад-Гирей предлагал Самойловичу, что если ему «нынешний мир годен», пусть он немедленно выдаст захваченных татар «с лошадьми и с ружьем, и с пожитком». На случай, если бы гетман заявил, что ему «до запорожцов дела нет», хан обещал разобраться с ними сам³⁷.

Гетман ответил обширным посланием 24 апреля 1681 г. В жалобах хана на убийство дефтердара Самойловича задели намеки, что «бутто запорожцы пребывают в моем гетманском непослушании». Поэтому он декларативно заявлял Мурад-Гирею: «Войско Низовое, в Сече пребывающее, мне гетману во всем послушно». При этом Самойлович признавал, что хотя он и является «региментарем» (правителем) над Сечью, который в случае необходимости «может приказать тому войску», верховная власть над Запорожьем принадлежит русскому царю, от которого сечевые казаки «имеют жалованье» и которому «верную свою сохраняют службу».

Признавая факт разгрома отряда дефтердара, участие запорожцев в этой акции гетман отрицал. Он утверждал, что «учинили то казаки розных городов украинских» в ответ на нападения крымских татар «из Белогородчины» и из Немирова по распоряжению Ю. Хмельницкого. Кроме того, произошло это в то время, «когда у нас не толко о учиненном святом перемирье, но и о возвращении послов монархи нашего и посланца моего, в Крым посланных, никакие ведомости не было». Поэтому Самойлович «регименту своего казаков не толко (не) унимал от военного промыслу, но еще им успоминал, что всякой рыцерской молодец всяким способом татар громили и о взятью языка промышляли». Гетман указывал, что еще «в прежнем листе» (послано с татарином Зейнелом) предупреждал хана о выходе «в поле» перед началом Великого поста (в 1681 г. начался 14 февраля) нескольких «ватаг добрых военных казаков из розных городов», одна из которых и разгромила отряд дефтердара. Самойлович выражал официальное сожаление в связи с произошедшим, оправдываясь, что стычка произошла из-за того, что казаки еще не знали о заключенном перемирии. Он упрекал хана, что тот не сообщил ему о нем заранее, когда «договоры» с русской делегацией уже приходили «к совершению». Тогда бы гетман якобы успел отправленные «ватаги возвратить». Резюмируя, он предлагал Мурад-Гирею не считать произошедший инцидент нарушением мира, обещая впредь его прочно соблюдать, «чтоб никакие ватаги под соседское государство… не ходили», а также карать всех своевольников.

Демонстрируя добрую волю, Самойлович приказал «сыскивать и на пристойное место приводить» пленников из-под Очакова, одновременно послав гонца к царю за инструкциями, как ему поступать в этом деле («имея над собою облаадателя и государя, его царское пресветлое величество, бес которого воли и ведомости чинити мне ничего не годитца»). Гетман заранее предупреждал хана, что «в казацких руках» находится лишь около 30 пленников. Последнее мог подтвердить и знатный татарин Адиль, который был взят в плен вместе с ними и находится ныне в Батурине («сказывает, что всех их татар живых в руках казацких 30 человек обретаетца, а иные были раненые и многие померли до нынешняго времяни»).

Не забывал Самойлович и об ответных претензиях, упрекая Мурад-Гирея в разбойных действиях «чамбулов татарских», захвативших полтавских рыбаков на р. Самаре. Он подчеркивал, что не считает эту акцию произошедшей с ведома Мурад-Гирея и не «причитает» нападение к нарушению перемирия, но просил «тех людей наших, в неволю в полон взятых, приказати сыскать и возвратить». В конце письма Самойлович просил отпустить двух запорожских казаков – Якова Проскуру и Стефана Белого, которые были посланы в Очаков как заложники («в заставу») еще при жизни Ивана Серко и которым якобы очаковский бей «уши… отрезал, ести велел и глаза выкулопати хочет». Гетман напоминал, что Мурад-Гирей приказал их отпустить еще «в то время, коли Батырча мурза из Сечи отпущен»³⁸.

27 апреля гетман Самойлович отправил в Москву грамоту с просьбой об указаниях, что делать с захваченными под Очаковым пленными³⁹, однако Мустафа Челибей не дождался, когда гетман получит царский ответ и в конце апреля вернулся домой. Мурад-Гирея это не удовлетворило, и он вторично послал его в Батурин. Посол в сопровождении четырех спутников выехали из Крыма 27 мая. О дате отправления мы знаем благодаря боярину В.Б. Шереметеву, который отправил с ним своего человека Микитку с письмом к гетману И. Самойловичу (обращался к гетману как «вязень и нужетерпец крымской и заточенный в жидовском городке дватцать один год»). Между прочим, боярин полагал, что гонец направлен непосредственно к царю в Москву и потому просил гетмана отпустить его в дальнейший путь, не задерживая⁴⁰.

Мустафа Челибей вез новое письмо хана, в котором тот выражал надежду, что инцидент под Очаковым будет урегулирован и гетман возвратит захваченных казаками пленных. Попутно Мурад-Гирей признавал, что некие из «безчисленных орд крымских воры» совершили набег в Малую Россию, захватив четверых казаков (речь шла о самарских рыбаках), которых хан возвращал с Мустафой-Челибеем, заявляя, что указанных разбойников он распорядился «лютою смертию мучив, казнить, дабы на то смотря, нихто не дерзнул впредь такое зло делати»⁴¹. Письмо аналогичного содержания написал Самойловичу и ханский визирь Ахмед-ага, добавив лишь требование пропустить Мустафу Челибея в Москву в случае отказа освободить пленных⁴².

Когда Мустафа Челибей проезжал через Казыкермен, Х. Муравский прикомандировал к нему своего слугу Сеферода-баши с письмом на польском языке (от 10 июня 1681 г.) к гетману. Бей выражал стремление жить с гетманом в мире и дружбе. Он якобы договорился с возвращавшимся из Крыма С. Раковичем, чтобы в случае пограничных конфликтов гетман не жаловался немедленно в Москву. Это, видимо, подразумевало, что претензии в нарушении мира следовало сначала предъявить ему, бею, и возникший конфликт мог быть таким образом разрешен без вмешательства центральных правительств обеих стран – России и Турции. Муравский считал необходимым прокомментировать и причины высылки Мустафы Челибея, заключавшиеся в нарушении мира («сламали покой святой меж монархами нашими»). Причем бей подчеркивал, что это уже вторая подобная акция со стороны казаков, в то время как хан строго соблюдает перемирие. В связи с этим Муравский настаивал, чтобы запорожцы перестали разбойничать на пограничье и «постоянны были во всем». Кроме того, он просил, чтобы гетман дал распоряжение о запрете продажи турецких и татарских пленных греческим купцам, «которые великие вымышляли окупы на них», зная, что «кто на воде утопает, тот и за бритву хватается» (то есть попав в плен, согласен на любой выкуп) и обменял или разрешил выкупить их напрямую. В конце письма бей предлагал вести с ним и с Мурад-Гиреем переписку на польском языке «для того, что удобнее и не трудно с полского на турской язык перевесть»⁴³.

Кроме гетмана, Мустафа Челибей должен был вручить письмо хана к кошевому Ивану Стягайло. Мурад-Гирей писал вполне дружелюбно, величая Стягайло атаманом «войск его царского величества запорожских» и тем самым как бы формально признавая суверенитет России над Сечью, что несколько противоречило конкретным шагам турецко-татарской стороны. Сообщая о казни «жестокою смертию» разбойников, напавших на самарских рыбаков, Мурад-Гирей преподносил это как урок для любого, кто мыслил о подобных «злых делех», подчеркивая тем самым желание сохранять с Сечью мир⁴⁴. Хану вторил его визирь, Ахмед-ага⁴⁵.

Около 12 июня (этим днем датировано письмо кошевого Ивана Стягайло гетману о татарском посольстве) крымская миссия прибыла в Запорожскую Сечь. Согласно обычаю доставленные ей письма крымского визиря, хана и казыкерменского бея к запорожцам, были распечатаны и прочитаны вслух на собравшейся раде. Запорожцев дружелюбный тон крымско-турецкой стороны, впрочем, совсем не вдохновил. «А в тех листах Войску Запорожскому никаковы потехи, – жаловались они Самойловичу, – а наипаче прибылного нам дела о добыче на Низу в соли и рыбе во всех урочищах днепровых и речках полевых не имеем, что бей казыкерменской ни единого духа из нашего товарыщства не пущает в низ ниже городков». Повторяя уже дежурную сентенцию о готовности быть под гетманским протекторатом после смерти Серко, Сечь выражала надежду, что гетман «яко регимонтар» добьется в Москве соответствующих шагов по изменению этого положения («изволь нам освободить низовую добычю, а найпаче в нынешнее время время, чтоб нам Войску Запорожскому дорога мимо городки была пространна»). Запорожцы просили сообщить им о мерах в этом направлении как можно скорее, прежде возвращения из Батурина Мустафы Челибея, поскольку «около городков на низу на добычах» сейчас находятся множество казаков, которых их товарищи боялись потерять как «неосторожно поступающих». Письмо вместе с татарским посольством повезли в Батурин запорожские представители: Роман Малюк и Гаврило, атаман Сергеевского куреня «с ыными товарышствы»⁴⁶.

Известия о новом посольстве Мустафы Челибея гетман направил в Москву с гонцом Иваном Войтенко 14 июня 1681 г. Сообщая о разгроме отряда дефтердара, Самойлович докладывал, что 28 пленных из этого отряда отысканы и помещены в Гадяче «за сторожею» до царского распоряжения. Гетман просил прислать его поскорее, поскольку Мустафа Челибей в случае его отказа освободить пленников якобы собирался ехать в Москву. Эта угроза носила, впрочем, характер демонстрации, поскольку гонец не имел даже писем от хана к царю. В связи с этим гетман выражал недоумение, зачем боярин В.Б. Шереметев требовал пропуска ханского посланца в русскую столицу. Самойлович, в том числе и из-за известий о моровом поветрии в Крыму, начавшемся еще зимой, предпочел задержать Мустафу Челибея и требовал в связи с этим разъяснений. Гетман не торопился отпускать и плененных под Очаковым татар, в том числе и потому, что крымская сторона вернула лишь четырех рыбаков из тех, что были захвачены на р. Самаре⁴⁷.

Кроме того, гетман поднимал важный вопрос о формах и содержании своих контактов с Крымом после заключения перемирия. Он прогнозировал, что татарские гонцы теперь будут часто наносить визиты в Батурин по разным делам («похочет хан крымский, яко близ с малоросийскою страною смежный и о малых, и о великих делех присылать часто своих… посланцов»), одновременно акцентируя внимание царского двора на том, что содержание их обходится недешево, поскольку крымцы и по пути, и гостя у гетмана, требуют себе кормов и подвод, да еще и «о скором своем отпуске назад зело докучают». Кроме того, часть дел, с которыми хан может присылать, Самойлович очевидно считал мелкими и недостойными внимания царского двора. В связи с этим он просил позволения отправлять и принимать ханских гонцов в различных «мелких и обычных» делах, не испрашивая каждый раз санкции Москвы. «А должность мою я ведаю, – уверял Самойлович московские власти, – что по верной службе моей належит мне о всяких и малейших делех вам, великому государю, чинить известно»⁴⁸.

Пожалуй, важнейшей частью послания Самойловича был помещенный в конец письма запорожский вопрос. Здесь еще раз подробно излагалось все то, о чем гетман уже писал в Москву ранее – о запрете бея пускать запорожцев в низовья Днепра, недовольстве запорожцев и необходимости исправить ситуацию на переговорах в Турции. «Хан крымской и его государство, – сокрушался гетман, – с Серком покойным атаманом кошевым перемирья становя, никогда казаком запорожским на низ Днепра для обычных добычей не возбраняли [ходить]; и естли Серко, человек мелкой […] мог ту волность Войску Низовому опасти, а для чего ж бы ваши царского пресветлого величества преславныя монаршеския, которые на весь свет высокую имеют честь, попеченья, не имели такова малого дела у них, хана крымского и салтана турского взыскать к лутчей преславной вашей монархии прибыли?!»⁴⁹.

Указ с боярским приговором по гетманской грамоте состоялся 23 июня. Самойловичу предписывалось вернуть захваченных татар с требованием, чтобы крымская сторона выдала и остальных захваченных на Самаре рыбаков; решать впредь самому все мелкие порубежные конфликты «по войсковым своим правам», не пропуская приезжающих гонцов в Москву, а лишь информируя Малороссийский приказ о результатах разбирательств. Что касается запорожцев, то в Москве заявили, что соответствующая статья включена в наказ выехавшему в Турцию посольству, а прибывшему в столицу представителю ханства об отмене запрета на запорожские промыслы в низовьях Днепра «говорено пространно» (в целом это было действительно так, см. далее). Дополнительно Самойловичу предлагалось самому написать Хуссейну Муравскому, «чтоб он запорожаном против прежняго исконнаго владенья ни в чем не заборонял, понеже Запороги по договором мирным в государеве стороне»⁵⁰. О всех этих решениях Самойлович был проинформирован царской грамотой⁵¹.

Получив царские указания, гетман распорядился отпустить в обратный путь Мустафу Челибея и Сеферода-башу, освободив и отправив с ними 28 татар, захваченных под Очаковым. Они покинули Батурин 20 июля в сопровождении гетманского посольства во главе с нежинским полковым писарем Иваном Дорошевичем, чьей задачей было добиться освобождения в Крыму аналогичного числа малороссийских казаков. Представители хана и казыкерменского бея повезли своим господам обширные гетманские послания, в которых излагался ряд принципиальных для Самойловича моментов касательно дальнейшего взаимодействия с турецко-татарской стороной в регионе южного пограничья. Во-первых, гетман декларировал, что освобождение пленных татар состоялось по получении царского указа согласно монаршей воле, подчеркивая таким образом готовность осуществлять контакты с Крымом в мирное время с санкции Москвы. Во-вторых, в гетманских грамотах подчеркивалось, что пленники были законной военной добычей, поскольку взяты в плен еще до объявления перемирия и их освобождение – добрая воля гетмана и царя в надежде, что и со стороны Крыма последуют ответные шаги. «Татар тех, – писал гетман, – не для того возвращаем, чтоб нас принуждала до того должность, но возвращаютца те и отдаютца для доброй вашей ханской милости охоты и приязни». Выражением такой приязни Самойлович склонен был считать освобождение нескольких рыбаков с р. Самары и выражал надежду, что число отпущенных казаков еще вырастет, «чтоб есми тем, – говорил Самойлович, – тем паче укреплялись о постоянном с стороны вашей ханской милости и всего государства крымского покое и приятелстве».

Вместе с тем в грамоте Мурад-Гирею Самойлович выражал ряд упреков. Первый из них касался двух татарских нападений на окрестности г. Тора, которые случились уже после заключения перемирия, «когда весь наш росийской народ везде был в безопасении». В ходе него татары «в несколких обозах великое число людей погромили», захватили множество пленных и в том числе 10 человек из «гадецкого замка» самого гетмана, которые посланы были туда для добычи соли. Самойлович подчеркивал, что не считает это проявлением ханской политики, но действиями очередных «своевольников», которые «обыкли жить ловлею, не почитая и не содержая покою святаго», и требовал немедленного освобождения пленных. «Та шкода и убыток наш зело болен нам», – отмечал он, утверждая, что со своей стороны, «что ни есть шкод государству крымскому из страны нашей учинилось бы, готовы есмы справедливость учинити над преступниками». Другой упрек касался уже известного запрета запорожцам «ходить по Днепру вниз челнами для рыбного и соленого промыслу». Не говоря об этой проблеме в письме Хуссейну Муравскому, Самойлович пространными аргументами, в том числе напоминая об устном обещании Мурад-Гирея, данному В. Тяпкину и Н. Зотову, просил хана добиться от турецких властей отмены пресловутого ограничения и «приказать» бею, чтобы тот «казакам запорожским на низ Днепра для рыбного и соляного промыслу ходить не возбранял». Мурад-Гирею напоминали, что «при прошлых ханах, так и ныне свежо при владении вашей ханской милости с самим Войском Низовым постановя перемирье, казаком вниз реки Днепра на рыбные и слояные промыслы ходить не возбранялось, аще тогда вашей ханской милости и меншими людми, одними запорожцы постановленное перемирье так было крепко, что волности круг добычей соляных и рыбных Войску Низовому были отверсты». Ныне это тем более возможно, полагал гетман, «понеже с обоих сторон почитание монаршеское междо народы покой подтвержало, а особно, что те волности никому не вредят».

Сообщая в Москву об отпуске ханского и бейского представителей вместе с Дорошевичем, гетман вновь сетовал, что запорожцам «без Низу днепрового, се есть без мест тех, где Днепр впадает в море, откуду и рыбная и соляная добыч из давных лет взыскуется, обойтися немочно», также как и «городовым малоросийским жителем, а наипаче ж подле Днепра обретающимся без той там стороны совершенно прожить трудно, понеже на той там стороне имеют свои лесные займища, пасеки, в речках рыбные ловли и з добычи звериной прибыли». Причем в последнем случае Самойлович подчеркивал, что жители Левобережья будут ходить за Днепр «для всякого надобия», даже если «з жестоким приказом пригрожено было там не бывать». Царским послам в Турцию следовало, по мнению гетмана, добиваться пересмотра соответствующих положений русско-крымского соглашения «ласковыми словами и разумными предложенми, а хотя и дачею какою»⁵².

В уже упоминавшейся грамоте запорожцам от 18 июля гетман Самойлович сообщал, что донес в Москву о проблемах взаимоотношений Сечи с Х. Муравским, прося «помочи и обороны», и что о беспошлинном хождении на промыслы в низовья Днепра будет хлопотать в Константинополе царский посол. Сечь информировали и о соответствующем обращении гетмана к Мурад-Гирею. «Надеемся, что хан учинит прошению нашему доволно», – утешал Сечь гетман, – «понеже при договорах перемирных истинное таково было ево ханское слово, что старинные волности ваши и наши войсковые во всем не нарушены и соблюдены будут». «Не сетуйте, ваша милость, – продолжал он далее, – понеже что бей казыкерменский спорит о волностях наших, и то исправит всемогущий Бог». Одновременно Самойлович предупреждал запорожцев о необходимости строго соблюдать мир. «Прилежно берегитесь в том, дабы всяк с вашего товарства не дерзнул во время сего святаго покоя противно чинити, а преступных крепко наказуйте и чините управу», – призывал Самойлович запорожцев⁵³.

 

Недовольство запорожцев, смена кошевого и посольства к хану и гетману

26 июня в Сечь прибыли Стефан Белый и Яков Проскура – заложники, отпущенные очаковским беем. Вместо них в Очакове остались «порукою» нежинский грек Кирьяк и Грицко, товарищ Тимошевского куреня, которые приехали в Очаков «купецким делом». Они согласились на это, поскольку бей угрожал давно содержавшимся у него казакам лично «очи вылупить», если их не выкупят в ближайшее время. Бей требовал от Сечи освобождения двух пленных татар, Мухаммеда и Абдурахмана, содержавшихся в Нежине у некоего грека Христофора, выкуп в размере полутора тысяч левков, а также соболиные и беличьи меха («испод соболей», «цки беличьи»). Запорожцы, не имея у себя в данный момент «ни татар, ни казны войсковой», 29 июня отправили к гетману освобожденных из очаковского заточения Проскуру и Белого в сопровождении двух других нежинских греков-купцов – Демьяна и Павла, а также атаманов Донского куреня Андрея и Каневского куреня Грицко с просьбой о предоставлении назначенного беем выкупа и выдачи упомянутых татар для обмена⁵⁴. В отдельном письме кошевой Иван Стягайло, уверяя, что запорожцы в данный момент воздерживаются от отправки «послов» в Крым и решения вопроса о днепровских пошлинах самостоятельно, просил гетмана добиться, чтобы сечевым казакам была восстановлена «как при прежних предках… всякая волность в Днепре для добычи». Актуальность этого вопроса резко возросла в связи с тем, что «ныне пора приходит идти войску (на промыслы. – К.К.), но бей ни единого духа не пропущает на низ». Помимо этого, Стягайло повторял просьбу доставить в Сечь все еще не присланные продовольствие и воинские припасы, пропустить запорожских посланцев в Москву, и не «досадовать», что войско просит у гетмана денег на выкуп товарищей у очаковского бея⁵⁵.

В июле для запорожцев стало очевидно, что в ближайшее время, в том числе в течение начавшегося охотничьего и рыболовного сезона добиться свободного прохода в низовья Днепра на промыслы не удастся. Это, по всей видимости, вызвало определенные волнения на Сечи, под давлением которых кошевой Иван Стягайло согласился на отправку посольства в Крым (как и предлагал Х. Муравский) для решения вопроса касательно казацких промыслов на Нижнем Днепре. Ранее кошевой избегал делать это в угоду гетману Самойловичу. Мурад-Гирей дал аудиенцию посланцам во главе с Сергеем, атаманом Ирклеевского куреня, в ходе которой выслушал их речь и принял письмо. В ответном послании кошевому и войску хан предлагал заключить с Низовым войском отдельное мирное соглашение, для чего предлагал прислать к нему уполномоченных представителей. После этого Мурад-Гирей обещал хлопотать об отмене пошлин у султана, предлагая казакам в качестве временной компенсации пока что ездить за солью к Перекопу, где им будет разрешено покупать ее без дополнительных наценок и сборов [4, c. 585]⁵⁶. В письме таким образом недвусмысленно выражалось стремление Крыма установить более тесные и дружественные связи с Запорожьем. Указывая на необходимость заключения отдельного «мира» и демонстрируя готовность выступить ходатаем интересов Сечи при османском дворе, Мурад-Гирей претендовал на самостоятельные, без контроля Москвы и Батурина, отношения с Запорожьем. Снова, как и во времена И. Серко, крымская сторона пыталась использовать заинтересованность казаков в решении конкретных вопросов для укрепления своего влияния над Сечью в целом. И снова такие шаги не удовлетворяли запорожцев, что получило свое проявление в смене их настроений. В результате Стягайло получил отставку, а новый кошевой, Трофим Константинович Волошенин, поспешил отправить посольство к гетману с объявлением о попытке казаков обратиться к Мурад-Гирею и новыми просьбами добиваться свободного прохода по Днепру мимо османских крепостей. Посольство везло полученные послания хана и ханского визиря (текст последнего неизвестен) в том числе и потому, что в Сечи не смогли перевести написанный арабской графикой текст (о результатах миссии в Бахчисарай казаки судили на основе устной реляции атамана Сергея) и просили гетмана, «переписавши с турецкого на руское», прислать перевод в Сечь.

В Батурин двинулась миссия во главе с Климом Кислицей, атаманом Незамаевского куреня и уже упоминавшимся Сергеем с двумя письмами кошевого и войска от 29 июля. В первом тексте казаки оправдывались за отправку миссии в Крым, подчеркивая, что сделали это по воле всего войска, а не по распоряжению кошевого Стягайло. Описывая обстоятельства этого решения, запорожцы справедливо указывали гетману, что его заявления о свободе промыслов на Днепре согласно условиям Бахчисарайского перемирия не соответствуют заявлениям и действиям Муравского, который не пускает в низовья Днепра даже тех, кто следует туда с официальным письмом Низового войска забрать ранее оставленные снасти или иной скарб. Запорожцы сетовали, что свобода промыслов сохранялась для них даже во время недавней войны с турками и крымцами, мир же принес Низовому Войску подлинное «заточенье». В другом письме сечевые казаки просили Самойловича хлопотать в Москве о ежегодном царском жалованье и вновь напоминали об отправке в Запорожье обещанных им гетманом продовольственных запасов, железа и смолы [4, c. 586–588]⁵⁷.

О реакции Самойловича на запорожское посольство можно судить из его ответа, отправленного на Сечь. Она была тем острее, тем справедливее были упреки запорожцев в адрес гетмана и царя, которые не могли отстоять интересы подвластного России Низового войска. Гетман резко выговаривал запорожцам за отправку посольства к Мурад-Гирею, указывая им на то, что даже хан – «великий пан и монарх» – без воли Порты ничего не делает. Тем более негоже, полагал гетман, вмешиваться таким «слугам» как запорожцы в переговоры, которые ведут их верховные правители – царь и султан. «Ми писали до вас многокротне, – говорилось в письме, – що о волности ваши, Войска Низового, которые и нам належат, стараемося пилно». Он призывал казаков набраться терпения в ожидании завершения переговоров с Турцией, куда отправились царские послы и стремился всячески обесценить тревоживший его приязненный настрой Мурад-Гирея в отношении запорожцев. Все ханские заявления гетман считал «шутками», что должно было стать ясным и из отправленного к запорожцам текста ханского письма, переведенного «с турецкого писма на руское» в гетманской канцелярии.

Второй гетманский упрек в адрес Сечи заключался в самовольной смене кошевого атамана, осуществленной без совета с гетманом. Самойлович был доволен деятельностью и лояльностью Стягайло, хотя он также в свое время был избран без совета с гетманом, и теперь выражал недоумение «безрассудной» отставкой кошевого, который только-только вошел в дела. При этом, не желая окончательно отвратить от себя запорожцев, Самойлович обещал вскоре прислать в Сечь продовольствие, железо, смолу и рыболовные неводы (от своего требования, чтобы казаки все забрали сами из Кишенки, он, таким образом, отказался); обещал хлопотать в Москве об отправке ежегодного царского жалованья [4, c. 591–593]⁵⁸.

12 августа гетман отправил письмо в Москву, излагая обстоятельства прибытия запорожского посольства и прилагая к посланию перевод с ханского письма, оригиналы писем запорожцев и копию своего ответа Низовому Войску. Самойлович настоятельно, извиняясь за многократные напоминания об одном и том же, просил послать вдогонку выехавшим туда послам отдельного гонца с инструкциями добиваться свободного прохода запорожцев на Днепр всеми возможными способами. По мнению гетмана, если запорожцы не получат никакого «пожитку» от заключенных договоров, впору было ожидать нового витка нестабильности и волнений в Сечи («жебы через то на що злое межи ними не занеслося»), не выгодных Батурину и Москве⁵⁹. Ответная царская грамота гетману с уверением, что русская дипломатия сделает все от нее зависящее, чтобы добиться свободного прохода запорожцев на промыслы мимо османских крепостей и все необходимые инструкции московским послам на этот счет даны, была подготовлена 31 августа. В поддержку предпринятых шагов Самойловича о недопущении партикулярных контактов Сечи с Крымским ханством, в Москве подготовили грамоту для нового кошевого Т. Волошенина. Ее также пересылали гетману, который должен был отправить послание на кош, попутно досконально выяснив обстоятельства и причины свержения Стягайло [4, c. 593–594]⁶⁰. В царской грамоте кошевому и Низовому Войску выражалось недовольство монарха посольством запорожцев в Крым, казакам Запорожской Сечи предписывалось подчиняться гетману и все вопросы в отношениях с ханом и казыкерменским беем решать через него. В то же время запорожцев уверяли, что вопрос о вольном проходе по Днепру до устья поручено решать отправленным в Порту царским послам, в связи с чем сечевым казакам следует надеяться на царскую милость и самостоятельных действий в этом вопросе не предпринимать. Характерно, что царское жалованье запорожцам обещали прислать «смотря по вашей службе», то есть в зависимости от их дальнейшей лояльности Москве и Батурину [5, c. 1–4]⁶¹.

Нельзя сказать, что Москва, несмотря на всю медлительность и осторожность, осталась совершенно глуха к недовольству запорожцев, выражаемому столь явно и не менее активно транслируемому в столицу гетманом Самойловичем. 23 июня 1681 г. в ходе приема прибывших в Москву крымских послов в посольском шатре глава русской дипломатии думный дьяк Ларион Иванов спросил у главы миссии, мурзы Кемана Сулешева, на каком основании «царского величества людем, которые живут по Днепру в реках ездить и рыб ловить, и соли имать не дают»? Кеман-мурза не ответил прямо, но сообщил о якобы имевшем место словесном обещании Мурад-Гирея, данном Тяпкину и Зотову, разрешить запорожцам приезжать и покупать соль у Перекопа. Ларион Иванов продолжал настаивать, что указанный запрет установлен «противно шертной грамоте», в которой «написано имянно, что рыба ловить и соль имать поволно». Дьяк имел в виду образцовую запись, врученную хану в январе 1681 г. русскими послами, однако Кеман-мурза не обратил на это внимание (или сделал вид, что не обратил) продолжая утверждать, что «то дело малое», и даже если казаки не будут ездить для покупки соли к Перекопу, им ее привезут для продажи «нарочно». Иванов заявил на это: «Когда малые дела содержатца, тогда и великие в твердости бывают». На этом переговоры завершились⁶². Крымская сторона, как видно, не желала дискутировать проблему, возможно в связи с тем, что решение о запрете походов в низовья Днепра было принято и исполнялось османской стороной в лице Муравского и, собственно, инициатива об ужесточении политики в отношении запорожцев в большей степени исходила от Турции, нежели от ханского двора. Московская дипломатия также не желала на данном этапе активно педалировать этот вопрос. В царских грамотах Мурад-Гирею, которые повез в июле 1681 г. в Крым толмач Аврам Павлов, очень мягко и расплывчато говорилось о том, что царь Федор Алексеевич принял ханскую шерть, «хотя в ней против обрасцовые шертные записи», врученной хану Тяпкиным и Зотовым «не все исполнено» и выражалась надежда на исправление ситуации в будущем⁶³. Этими заявлениями на данном этапе и исчерпывались попытки русской дипломатии добиться пересмотра пункта Бахчисарайского договора о промыслах запорожских казаков.

 

Заключение. Мир, заключенный в Бахчисарае в начале 1681 г., стал для Запорожской Сечи одним из важнейших рубежей на пути ее исторического развития. Значение этого события не было осознано самими запорожцами ни сразу после заключения договора, ни впоследствии, да и в историографии оно, пожалуй, не получило должного осмысления с точки зрения его роли в истории Низового войска. Условия русско-крымско-османского перемирия на достаточно длительный срок ограничили не только военные возможности запорожских казаков, но и в перспективе подрывали их экономический потенциал. Соглашение, отражавшее острое соперничество крупнейших держав региона за реальный контроль и формальный суверенитет над Запорожьем, объективно способствовало началу процесса постепенного угасания Сечи как самостоятельного военно-политического центра. На протяжении многих десятилетий Сечь существовала в условиях прозрачных границ и отсутствия институтов четкого контроля центральных властей разных государств за территориями Северного Причерноморья, на которые они формально претендовали. Теперь эта эпоха заканчивалась, и парадоксально, что первый шаг в усилении контроля над Сечью был сделан именно турецко-татарской стороной, а не Россией, политике которой традиционно приписывается (в целом справедливо) тенденция на централизацию управления регионом. При этом турецко-татарская политика не сводилась лишь к прямому военному давлению, а представляла собой достаточно изощренную систему политико-дипломатических мероприятий, включавших укрепление османских крепостей на Днепре, вовлечение запорожцев в дипломатические контакты, оказание на них давления с применением экономических рычагов. Все это получило дополнительный импульс после заключения Бахчисарайского перемирия, когда последовали довольно продуманные шаги Х. Муравского по ограничению запорожских промыслов в низовьях Днепра⁶⁴ при одновременном подталкивании их к прямым переговорам с ханом Мурад-Гиреем. При этом Муравский, талантливый дипломат и администратор, демонстрировал дружелюбие, пропуская в виде исключения запорожцев из низовьев Днепра обратно на Сечь, а османские власти в его лице не спешили с введением пошлин в отношении запорожских промышленников, а только декларировали возможность их установления.

Гетман Самойлович и русское правительство, которые претендовали на единоличный суверенитет над Запорожьем, пытались скрыть от запорожцев реальные условия Бахчисарайского договора, но эти действия достаточно быстро потерпели неудачу в свете ставших явными запретов Муравского. В этих условиях Москва и Батурин пытались переложить ответственность за оглашение четких условий мира запорожцам друг на друга, в конце концов вовсе отказавшись от этого и предложив Сечи уповать на результаты жалобы царских послов султанскому двору в отношении «обид» казакам от казыкерменского бея. Тем самым русско-украинская сторона пыталась представить политику бея как нечто окказиональное, не имеющее под собой четких основ, что на самом деле было не так.

Неспособность гетмана и русского правительства отстоять интересы Запорожской Сечи в отношениях с Крымом и Турцией привела к определенной дестабилизации обстановки в среде запорожского казачества, что выразилось в самовольном, без санкции гетмана, посольстве запорожцев к Мурад-Гирею и смене кошевого Стягайло, не пробывшего на своем посту и года. На более активное сотрудничество с Казыкерменом и Бахчисараем сечевые казаки, впрочем, не решились, а усилившаяся в Крыму и Северном Причерноморье эпидемия, в ходе которой погиб Х. Муравский и гетманское посольство И. Дорошевича, привела к вынужденной паузе в контактах между крымско-турецкой стороной, гетманом Самойловичем и Запорожской Сечью до января 1682 г.

 

¹ РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9. Л. 12.

² Переводы текстов шерти Мурад-Гирея и грамоты визиря Кара-Мустафы опубликованы: [2, c. 175–180]. Ср.: [6, c. 496–501].

³ См. об этом подробней: [1].

⁴ Российский государственный архив древних актов (Далее – РГАДА). Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 493, 506–507.

⁵ РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9. Л. 20–21.

⁶ «А о войске Низовом Запорожском устне хан говорил, что волно казаком из Сечи как в Днепре, так и в полевых речках рыбу и зверей ловити и жити безо всякого опасения».

⁷ «Ся сторона Днепра яко есть истинная ваша царского величества отчина, так издавна неотступно под высокими вашего царского пресветлого величества скипетрами пребывает, не надобно было о строении сее стороны Днепра городов вспоминати. Ведаю, что спор был о той разоренной стороне, в которой чтоб городы строены не были, то есть надобно, а есть ли на сей стороне городов строити так как и на той стороне перемирные договоры заказати имеют, а еще когда без такого договору что опроче старых, где люди живут, укрепляти их повинно, тогда уже нельзя как Киева и Переяславля, так и иных на побережю Днепра будучих городов в те перемирные лета починивати и укрепляти».

⁸ «Есть ли толко голым устным словом хан крымской говорил, а не написано то в шертном листу, тогда та свобода Низовому войску не может быти надежна, но можно то отменити, чево не написано и когда бусурманя слова ханского не додержат о Войску Низовом, то не имея в письме того обязания, нечем их устыдити и попирати».

⁹ РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9а. Л. 1–8 об. Грамота получена в Москве 18 мая.

¹⁰ РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9. Л. 2–3.

¹¹ Х. Муравский утверждал, что это произошло «на Кошубиной долине за Очаковым под Белым городом» (Там же. Л. 11).

¹² В источниках он именуется тефтердар-ага (РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 401), тефтедарь-ага (Там же. Л. 340, 411), однако речь, несомненно, о должности. В переводе письма к гетману казыкерменского бея Х. Муравского фигурирует наименование «индефтердар-ага». При этом бей утверждал, что он «есть четвертым сенатырем в крымском синклите» (Там же. Л. 277).

¹³ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 401–402 (письмо Самойловича Мурад-Гирею), 411–412 (письмо Мурад-Гирея Самойловичу); Там же. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9 а. Л. 7–8 об. (грамота Самойловича на царское имя).

¹⁴ Там же. Л. 407 (письмо Самойловича Мурад-Гирею), 409–411 (письмо П. Семенова гетману).

¹⁵ Имя установлено на основе ответного послания запорожцев (РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9. Л. 5) и позднейших упоминаний [5, c. 586; 4, c. 2].

¹⁶ РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9. Л. 14–19. Письмо датировано апрелем, без указания дня.

¹⁷ РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9. Л. 18; РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 400. Текст гетманского письма не сохранился.

¹⁸ РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9. Л. 1.

¹⁹ «А о купцах многожды писал, чтоб питья никакова не возили, потому что обманом хотят себе прибыль учинить».

²⁰ «Причитаю то добродетелному вожду, гетману заднепрскому, который яко честный наследник усматривает отчизны своей и напоминая Войско Запорожское, яко отец отчизны своей, междо монархами радеет о том, как бы лутче покой святый весть и приказывает яко вожд и ковалер, никому не наровя, как хто заслужил, так пусть наказание примет».

²¹ Там же. Л. 10–13. Письма Х. Муравского кошевому от 13 и 15 мая. Несмотря на военное противостояние, имевшее ярко выраженный конфессиональный характер, между Сечью и Казыкерменом существовали не только торговые, но и финансовые взаимосвязи. В одном из писем Муравский отмечал, что в крепость приезжал некий Данила для возврата ранее ссуженных денег (надо полагать, кому-то из местных жителей) и успешно взыскал ранее выданный заем (Там же. Л. 12).

²² Там же. Л. 1–5. Письмо И. Стягайло и Низового Войска от 16 мая (в рукописи ошибочно – 6 мая) 1681 г. (начало не сохранилось). К нему прилагалось письмо кошевого к гетману, где он благодарил за присланный ему через И. Порпуру «гостинец» и сообщал, что отправит к нему куренного атамана с вестью, когда казаки выедут в Кишенку для получения приготовленных там припасов (Там же. Л. 6). В отдельном письме от 14 мая кошевой и запорожцы просили гетмана способствовать освобождению сидевших в Казыкермене пленников: Конона, сына атамана Поповичевского куреня Лукьяна, захваченного прошедшей зимой на Великом Луге и Василия Тищенко, взятого в плен в ходе боя с татарами казацкого отряда Ф. Шепеля в ноябре 1680 г. (из Великогородского куреня, атаманом которого был казак Федор). За обоих пленников Х. Муравский требовал своего челядника Мухаммеда (Магмета), попавшего в плен под Чигирином и заключенного ныне в Глухове и некоего Шабана. Запорожцы просили гетмана отдать им указанных пленников для обмена (Там же. Л. 7–9).

²³ РГАДА. Ф. 229. Оп. 2. Д. 52. Л. 125–131 об.

²⁴ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 469–472.

²⁵ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 354–358.

²⁶ Там же. Л. 358–359.

²⁷ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 323. Отправка послов – окольничего И.И. Чирикова и дьяка П.Б. Возницына как раз происходила в этот момент [6, c. 505].

²⁸ «А что в гетманском писме написано, чтоб в грамоте на кош имянно написать, как им на Запорожье быть, в каком определении, чтоб они ведали и были надежны, что волно им в Днепр в реках рыба ловить и соль брать, и того б ныне не писать до возврату великих послов».

²⁹ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 487–488.

³⁰ РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 8а. Л. 1–6. В тексте отмечалось, что известия о заключении перемирия пришли в Москву 29 апреля.

³¹ Там же. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 509–510 об.

³² Дату установил Д.И. Яворницкий, который сам текст не знал [5, c. 2; 4, c. 585].

³³ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 331–334.

³⁴ Там же. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 12. Л. 38. Об отпуске Тарана и его товарищей в Сечь с царской грамотой гетман сообщил царю в послании от 21 июля 1681 г. (Там же. Л. 14).

³⁵ Гетман напоминал Москве на необходимости ее отправки вновь в послании от 27 апреля 1681 г. (Там же. Л. 504–506).

³⁶ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 493, 495–496. Письмо от 11 апреля. П. Вербицкий вернулся в Сечь вместе с И. Порпурой (Там же. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 9. Л. 5).

³⁷ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 411–412.

³⁸ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 400–409.

³⁹ Текст этой грамоты сохранился во фрагментах: Там же. Л. 492, 494, 504–506.

⁴⁰ Там же. Л. 274–275.

⁴¹ Там же. Л. 372–374. Между прочим, в грамоте Мурад-Гирея подчеркивалось, что татарский посланец выслан «к наяснейшему царскому величеству московскому».

⁴² Там же. Л. 375–376.

⁴³ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 276–278. В конце письма бей писал: «А для приятства посылаю милости твоей ханку, прошу изволь милость твоя от меня то приняти приятно». Что означает в данном случае «ханка», неясно.

⁴⁴ Там же. Л. 207.

⁴⁵ Там же. Л. 206.

⁴⁶ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 489–491. Кроме того, запорожцы вторично просили прислать им продовольственные запасы подводами, т.к. необходимое количество челнов в Сечи отсутствовало из-за того, что «войско все разошлось на добычю».

⁴⁷ Там же. Л. 339–343.

⁴⁸ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 344.

⁴⁹ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 344–346.

⁵⁰ Там же. Л. 339 об., 340 об., 341 об.

⁵¹ Там же. Л. 284–289. Окончание отпуска не сохранилось.

⁵² РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 12. Л. 1–15 (гетманская грамота на царское имя), 16–22 (грамота хану от 21 июля 1681 г.), 23–28 (грамота бею от 18 июля 1681 г.). В ответной царской грамоте от 2 августа 1681 г. гетмана еще раз заверяли, что все его пожелания касательно инструкций русским послам в Османскую империю в делах доступа запорожцев в низовья Днепра, а городовых казаков – на Правобережье, будут обязательно учтены (Там же. Л. 71–74).

⁵³ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 38–41.

⁵⁴ РГАДА. Ф. 229. Оп. 1. Д. 92. Ч. 2. Л. 31–34.

⁵⁵ Там же. Л. 34–37.

⁵⁶ Архивный оригинал см.: РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 14. Л. 21–22. Документ озаглавлен как «Перевод с турского писма, каково писал крымской хан Мурат-Гирей на Запорожье х кошевому атаману к Ивану Стягайлу».

⁵⁷ Оригинальные письма запорожцев Самойлович переслал в Москву; эти тексты нашел и включил в свою книгу Д.И. Яворницкий: РГАДА. Ф. 124. Оп. 3. Д. 403. Л. 1–2; Там же. Д. 404. Л. 1–2. Переводы см.: Там же. Оп. 1. 1681 г. Д. 14. Л. 8–13.

⁵⁸ Копию письма Самойловича запорожцам, присланную в Москву см.: РГАДА. Ф. 124. Оп. 3. Д. 405. Л. 1–1 об. Окончание текста отсутствует и это видимо стало причиной, по которой Д.И. Яворницкий поместил в свою книгу его перевод. Текст перевода см.: РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 14. Л. 14–20.

⁵⁹ РГАДА. Ф. 124. Оп. 3. Д. 406. Л. 1–1 об. Письмо получено в Москве 20 августа. Д.И. Яворницкий поместил в свою книгу перевод письма [4, с. 588–590]. Текст перевода см.: РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 14. Л. 1–7.

⁶⁰ Дата грамоты – 29 августа – указана Д.И. Яворницким ошибочно. Текст чернового отпуска см.: РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 14. Л. 23–29. Вначале в царской грамоте было конкретно отмечено, что по просьбе Самойловича послам будет направлена очередная депеша с требованием добиваться сохранения запорожских вольностей в промыслах на Нижнем Днепре, но затем этот фрагмент был вычеркнут. Вставленный вместо него текст уже содержал лишь ссылки на наказ послам и ранее отправленную им по просьбе гетмана грамоту.

⁶¹ По каким-то причинам Д.И. Яворницкий не привел содержание этой грамоты в своей книге и даже не упомянул о ней. Отпуск грамоты см.: РГАДА. Ф. 124. Оп. 1. 1681 г. Д. 14. Л. 30–39. Это послание было направлено (вместе с гетманской грамотой) по почте 2 сентября 1681 г.

⁶² РГАДА. Ф. 123. Оп. 1. 1681 г. Д. 8. Л. 270–271.

⁶³ РГАДА. Ф. 123. Оп. 1. 1681 г. Д. 16. Л. 4.

⁶⁴ Полностью остановить их в текущем году не удалось, о чем свидетельствуют письма самих запорожцев с упоминанием многих товарищей, разошедшихся для добычи рыбы и дичи.

About the authors

Kirill A. Kochegarov

Institute of Slavic Studies of the Russian Academy of Sciences

Author for correspondence.
Email: kirill-kochegarow@yandex.ru
ORCID iD: 0000-0002-9877-7381

Cand. Sci. (History), Senior Research Fellow

Russian Federation, 32A, Lenin Avenue, Moscow 119334

References

Supplementary files